Со вступлением на северный бульвар все вокруг приобрело праздничный вид. По обеим сторонам улицы потянулись дома, один роскошнее другого. «При всех почти домах находятся богатые лавки с различными товарами, — пишет очевидец. — Серебряные и галантерейные ряды блестят на каждой улице. Художники и разного рода промышленники означаются бесчисленными вывесками, пестреющими на всех домах. Все улицы… вымощены камнем». За неимением роялистских флагов, из окон свешивались белые скатерти, женщины с балконов махали белыми платками — повязки на рукавах союзников и тут ввели в заблуждение парижан. Нарядные зрители заполнили улицы. Все женщины, как мещанки, так и аристократки, держали себя одинаково свободно, даже вызывающе, теснились вперед и увлекали за собой мужчин.
Изменилось и настроение толпы. Уже в начале бульвара навстречу союзникам выехала странная процессия — кавалькада щеголей из самых знатных фамилий, на богато убранных лошадях, одетые все, как один, в черные фраки с белой повязкой на правом рукаве и белые перчатки. Это была политическая демонстрация в пользу Бурбонов, устроенная Талейраном. Молодые люди подъехали к свите государей и втерлись в нее с непринужденным изяществом светских людей. Они осыпали любезностями союзных офицеров и ругали Наполеона.
Остальная публика ликовала. На союзников сыпались цветы и белые ленты. Вообще отличное владение русских офицеров французским языком приводило к тому, что их вначале принимали за соотечественников — эмигрантов.
Александр кричал в обе стороны:
— Я не являюсь врагом! Я приношу мир и торговлю!
— Да здравствует мир! — неслось в ответ. — Мы давно ждали прибытия вашего величества!
— Я пришел бы к вам раньше, но меня задержала храбрость ваших войск, — с любезной улыбкой отвечал царь. Им вновь владело только одно желание — нравиться, пишет французский историк Тьер, «и никому не хотел он так нравиться, как этим французам, которые побеждали его столько раз, которых он победил, наконец, в свою очередь, и одобрения которых он добивался с такой страстностью. Победить великодушием этот великодушный народ — вот к чему он стремился в эту минуту больше всего. Благородная слабость — если только это была слабость».
Сотни людей теснились вокруг Александра, целовали его коня, стремена, ботфорты. Женщины и тут подавали пример, хватаясь на его шпоры и даже за хвост его лошади. Царь все терпел, все дозволял. Среди страшной давки какой-то портной сумел подать ему свое прошение; Александр принял бумагу с милостивой улыбкой. Сразу, как по команде, со всех сторон к нему потянулись руки с адресами, прошениями… Вскоре Александр оказался не в состоянии принимать их и поручил это одному из адъютантов.
Был момент, когда какой-то молодой человек, находившийся в толпе рядом с царем, внезапно поднял над головами ружье. Михайловский-Данилевский ринулся на него, сшиб с ног, вырвал оружие и, схватив за шиворот, стал звать жандармов. Возникла сумятица. Парижане, не менее русских изумленные появлением в своих рядах вооруженного человека, растерянно повторяли: «Он пьян». Александр, раздосадованный этим неприятным инцидентом, настойчиво повторял:
— Оставь его, Данилевский, оставь его!
Наконец, Михайловский-Данилевский разжал руку. Молодой человек скрылся в толпе. Его намерения так и остались невыясненными.
Достигнув Елисейских полей, Александр и Фридрих-Вильгельм остановились, пропуская мимо себя войска. Вся громадная площадь и все примыкающие к ней улицы были переполнены народом. Парижанки просились в седла к офицерам, чтобы лучше видеть государей. Очень скоро десятки элегантно одетых дам продефилировали мимо Александра верхом вместе со всадниками. Царь, смеясь, указал на них Шварценбергу.
— Лишь бы только не похитили этих сабинянок! — лукаво ответствовал старый ловелас.
Даже Евгений Вюртембергский вынужден был уступить напору одной хорошенькой мадемуазели.
— Молодой господин, возьмите меня в седло, я умираю от любопытства, — умоляла она.
— Мадемуазель! — строго возразил принц. — Я состою на службе.
— А что это значит?
— А то, что мне предстоит сейчас стать во главе отряда и обнажить шпагу.
— О! В таком случае я буду держать ее вам.
— Вы слишком любезны, мадемуазель, — смягчился Евгений. — Могу я узнать ваше имя?
— Меня зовут Луиза. Отец мой торгует сукнами. Он будет крайне рад видеть вас у себя.
Этот довод сразил принца, и он подхватил девушку в седло.
Другая особа столь же напористо атаковала другого немецкого принца:
— Ах, какая прелестная лошадь!
— Мадемуазель, вы, кажется, более обращаете внимание на росинанта, нежели на самого рыцаря? — с шутливой обидой спросило его высочество.
— Ах, месье, — был ответ, — вы действительно очень красивый молодец, но красивые мужчины не так редки в Париже, как красивая лошадь.
Еще одна парижанка добралась почти до самих государей. Сгорая от любопытства узнать, кто есть кто в этой блестящей толпе, она обратилась к толстяку-генералу, покрытому звездами и орденами:
— Месье! Не могли бы вы показать мне короля прусского?
— Не угодно ли вам взглянуть налево, на моего соседа.
— А Блюхер?