В Ле-Люке Наполеона ожидала Полина, его сестра, приехавшая с двумя эскадронами австрийских гусар. Дальше император ехал в сопровождении этого конвоя, и его тревога рассеялась.
В Фержюсе он наконец увидел море. Наполеон остановился в маленькой гостинице — в той самой, где четырнадцать лет назад он ночевал при возвращении из Египта. Воспоминания о прошлом вновь пробудили его высокомерие. «Как только миновала опасность, как только достиг он гавани, он опять принял на себя роль повелителя», — доносил Меттерниху барон Коллер. Узнав, что французское правительство предназначило для его перевозки на Эльбу обычный бриг, он пришел в негодование:
— Что это значит? Я создал французский флот, а мне предлагают какой-то жалкий бриг! Какая низость! Они должны были дать мне линейный корабль!
Он пожелал переправиться на Эльбу не иначе, как на английском фрегате «Неукротимый». Союзные комиссары не возражали.
Во время обеда Наполеон держался развязно, просвещал всех относительно того, сколько он сделал для Франции и не постеснялся заявить Нилу Кэмпбеллу, что в конце концов он покорил бы и Англию. Он так вошел в «императорскую» роль, что уже говорил о «своих» флотах в Тулоне, Бресте и Антверпене, о «своей» армии и был так убедителен, что комиссары с трудом стряхнули этот гипноз.
28 апреля он взошел на борт «Неукротимого». Его встретили с почестями. Шувалов и Вальдбург приехали проститься. Наполеон был одинаково любезен с обоими, благодарил за услуги, просил передать Александру искреннюю признательность, но ни словом не упомянул о прусском короле. Коллер и Кэмпбелл остались на борту.
3 мая вдали показалась Эльба. При приближении «Неукротимого» над бастионами Порто-Ферайо взвился флаг Империи. Жители острова встретили нового повелителя восторженно, но пышность встречи напоминала скорее деревенскую свадьбу: городские власти явились в старомодных одеждах, три скрипки и два контрабаса наигрывали веселый марш. Для императора был приготовлен старый балдахин из полинявшего бархата. Однако Наполеон принимал все знаки почета с величавым достоинством. После всего пережитого ему доставили бы удовлетворение и почести аборигенов Австралии.
Во Франции ничего не изменилось, только одним французом стало больше.
Между тем в побежденный Париж продолжали съезжаться монархи. 3 апреля состоялся торжественный въезд императора Франца. Парижане остались им недовольны — считали, что отцу Марии-Луизы следовало явиться с меньшим шумом. Двумя днями ранее в столицу приехал граф д`Артуа, брат Людовика XVIII. Теперь со дня на день ожидали приезда самого короля Франции.
Людовик XVIII приходился младшим братом Людовику XVI. До революции он носил титул графа Прованского. Братьев связывали не слишком крепкие узы. Причиной этому была жена графа Прованского, савойская принцесса Мария-Жозефина-Луиза. Эта низкорослая, безобразно-толстая женщина со вздорным нравом, ежедневно напивавшаяся до такой степени, что однажды приняла садовника за дофина, ссорила королевскую фамилию родословными спорами, доказывая первенство савойского дома. Мария-Антуанетта отстаивала старшинство Габсбургов, граф д`Артуа — дома Бурбонов. Дело доходило до яростных перебранок, слез и даже грубостей. Граф Прованский, сам превосходный знаток генеалогии и хронологии, все же предпочитал родословным изысканиям супруги непритязательный лепет г-жи Бальби, женщины, быть может, не столь ученой, но знающей себе цену. Людовик мог судить об этом по следующей истории. Как-то г-жа Бальби, войдя в великолепные комнаты, приготовленные для нее в Люксембургском дворце по приказу графа Прованского, нашла, что они убраны в дурном вкусе. Людовик наотрез отказался признать, что убранство и меблировка на сумму в двести тысяч франков могут отдавать безвкусицей. Однако г-жа Бальби нашла средство убедить его: ночью она подожгла эти покои, после чего заново обставила их по своему желанию — за деньги графа, разумеется.
Помимо генеалогии, граф Прованский был знаток древностей, любил сыпать цитатами из Сенеки и Горация (хотя многие и злословили, что он читает классиков только на людях), проявлял изрядную начитанность, принимал у себя философов и писателей, и сам имел тщеславную слабость печатать в газетах под различными псевдонимами рецензии на спектакли и статьи по литературным вопросам. Поэтому, по совокупности всех этих причин, считалось, что он находится в оппозиции ко двору, и братья строили свои отношения, исходя их этого общепринятого мнения.