Вслед за Бернадотом Людовика от имени русского императора приветствовал Поццо-ди-Борго, присланный Александром с письмом, в котором царь настойчиво советовал Бурбонам не забывать, что во Франции произошла революция, не преследовать либеральных идей, не раздражать наполеоновской армии и даровать Франции свободные государственные учреждения. Письмо осталось без ответа. Тогда Александр прибыл в Компьен сам и изложил королю на словах все то, о чем писал в письме. Выслушав царя, Людовик ничего не опроверг и ничего не подтвердил. Вообще в продолжении всего разговора он был занят двумя вещами: своим божественным правом и соблюдением своего королевского достоинства. Принимая царя, Людовик, сидевший как всегда в кресле, указал ему на стул, а в ответной речи, невзирая на то, что его вольтерьянство было хорошо известно царю, подчеркнул, что все перемены произошли по воле Промысла, что французский король — первый монарх Европы, а Бурбоны — старейшая династия среди царствующих домов.
Прием у французского короля произвел на Александра дурное впечатление.
— Весьма естественно, что король, больной и дряхлый, сидел в кресле, — сказал он Волконскому, — но я, в таком случае, приказал бы подать для гостя другое.
«Император был очень оскорблен этим поведением, — свидетельствует Нессельроде, — и оно повлияло на последующие отношения обоих монархов».
Не добившись от короля прямого ответа на свои требования, Александр в конце концов объявил ему, что он сможет въехать в Париж не раньше, чем примет конституцию или обнародует декларацию о даруемых им народу правах. Людовик выбрал декларацию — дарование вольностей больше вязалось с его божественным правом.
Он въехал в Париж в английской карете, запряженной восьмеркой лошадей, в английском кафтане и английской шляпе с бурбонской кокардой, приколотой собственноручно принцем-регентом; на его ногах были неизменные бархатные сапоги. Рядом с экипажем ехали члены королевской фамилии, сзади — маршалы, национальная гвардия и регулярная гвардейская пехота. Роялист Шатобриан писал, что гвардейцы таяли от восторга, республиканец Беранже — что они стыдились белых кокард. Кажется, особого энтузиазма действительно не было. Даже Меттерних признавался, что въезд французского короля произвел на него тяжелое впечатление.
Людовик остановился в Тюильри. Осмотрев дворец, он заметил, что Наполеон был неплохой квартирант и возвратил ему жилище в весьма хорошем состоянии. Когда ему указали на множество вензелей N (они были всюду — на стенах, потолках, шторах), король блеснул эрудицией, продекламировав два стиха из Лафонтена:
Вечером, во Французской Комедии, Тальма было поручено прочитать со сцены куплеты академика Брифо во славу Бурбонов. Каждый куплет заканчивался стихом: «Да здравствует король!» Эти слова Тальма произносил очень слабо. После спектакля Людовик, тяжело пыхтя, все же сделал ему комплимент за чтение, добавив:
— Я могу быть несколько строгим, г-н Тальма, ведь я видел Лекэна.
За торжественным обедом король нанес Александру новое оскорбление. Несмотря на подагру Людовик вошел в обеденную залу первым и сел на почетном месте, а когда лакей поднес первое блюдо царю, как гостю, грозно вскричал через стол:
— Ко мне, пожалуйста!
Остальная часть обеда прошла не лучше. Выходя из Тюильри, Александр возмущенно произнес:
— Мы, северные варвары, более вежливы у себя дома. Можно было подумать, что это он возвратил мне престол.
Не желая остаться в долгу, царь усилил внимание к семейству Наполеона: неоднократно посещал в Мальмезоне Жозефину и сблизился с королевой Гортензией, падчерицей свергнутого императора. О Бурбонах он, не стесняясь, говорил:
— Эти люди ничего не забыли и ничему не научились. Они никогда не сумеют поддержать себя.
Людовик в свою очередь называл Александра не иначе, как «маленький король Парижа» и не включил его в число получивших большую ленту Ордена Св. Духа.
Французский король имел все основания завидовать популярности Александра. Парижане были совершенно покорены и очарованы своим победителем, который хотел, чтобы в нем видели гостя. Префект парижской полиции Пакье писал: «Замечали, что все исходит от Александра. Его союзник, король прусский, оставался незамеченным; его мало видели, он избегал показываться публично и сохранял всюду свойственную ему застенчивость, которая не могла придать ему особенного блеска. Александр, напротив того, ездил верхом по городу по всем направлениям и внимательно осматривал все общественные учреждения. Совершая эти поездки, он искал случая делать то, что могло возбудить к нему сочувствие всех классов общества». Эти прогулки, кстати сказать, совершались без конвоя и без предварительного уведомления полиции, что доставляло немало хлопот Пакье.