Опять прикололи нескольких офицеров, что называлось теперь - отправить в штаб Духонина.
Перед каждым офицером встал мучительный вопрос - за что ?
Три года Великой войны. Три года жизни среди опустошения и крови с тягою на душе за своих подчиненных. Не так легко посылать людей на смерть и видеть смерть. Но об этом сурово молчали. По неписанному закону говорить и думать о смерти было нельзя, хотя она и вошла в жизненный обиход.
"Ты смертен, человек. Поэтому живи, как будто каждый день последний для тебя,
А вместе с тем, как будто впереди еще полвека до краев богатой жизни,
Законы Божеские чти и духом радуйся - нить блага выше на твоем пути"...
Этот завет древней Эллады невольно выполнялся на войне. И жили на фронте - в походах беззаботно, как кочевники, а в резерве или на позициях, в дни затишья, простою жизнью со всеми ее радостями, мелочами и страстями. Но в отличие от тыла эту обыденную жизнь ежеминутно мог подхватить внезапный шквал. И сразу становилось все ничтожным в сравнении с тем главным, что вырастало перед каждым.
Никто не смел говорить и о мире, о нем можно было только мечтать и не вслух, а про себя. И каждый но своему рисовал себе свою долю на будущем пиру, но в тайниках души у всех одинаково мир казался вожделенным концом и прежде всего тем ослепительным днем, когда невесты, жены, дети, весь народ будут встречать победителей со слезами восторга, радости и с цветами. Во имя этой сладостной минуты было легче терпеть все годы лишений, когда подчас сухая доска, на которой можно протянуться, казалась недосягаемой роскошью.
А если внезапно появлялась мысль, а вдруг Россия не победит, делалось холодно, жутко, и страшная мысль немедленно изгонялась. верою - этого быть не может. И вот теперь навис позор. Чувствовали и солдаты великую неправду совершающегося, и мятежный дух искал виноватых.
С опустошенной душой разъезжались с фронта офицеры. Начался отлив и всей солдатской массы.
Солдаты разбили денежные ящики. Поделили деньги, полковые запасы, лошадей. Запасливые и побойчее поехали домой верхом, часто конь-о-конь. Другие небольшими шайками, пешком и на двуколках, хлынули в пограничные местечки, города.
Начались погромы. Толпы на улицах то вливались в лавки и квартиры, то выливались обратно. Из разбитых окон доносились. приглушенные крики, рыдания. На улицы летели товары, всякая утварь, подушки, перины. По городу носился пух. Иногда с треском и звоном падало на камни пианино.
Около разбитых лавок шныряли, согнувшись, бабы - были видны только юбки с шерстяными чулками.
Повсюду качались расстегнутые шинели с болтающимися назади хлястиками и с оттопыренными карманами. В руках узлы с добычей.
Посреди мостовой, без фуражки со взлохмаченной головой покачивался парень-солдат, весь обвешанный будильниками. Будильники звенели и стучали.
Ему повстречался казак:
- Эй ты, ежова голова с бубенцами, на кой тебе ляд эти погремушки? Ты бы еще соску в рот взял!
Парень остановился, тупо посмотрел на казака, а потом снял ожерелье из будильников и с треском бросил его о мостовую.
- Да ну их ко всем чертям! - и закачался дальше.
В деревнях такие шайки были еще страшнее. Требовали самогона, убоины и девок.
Бабы судорожно хватались за свою скотину и не отдавали. Одну хозяйку, вцепившуюся в свою телку и навзрыд причитавшую, никак не могли оторвать. Тогда взяли тесаки и рубанули ее по рукам. На глазах у окровавленной бабы зарезали телку.
Большинство солдат бросилось на железные дороги. Около станций и полустанков кипела серая масса. Среди нее, хотя и без погон и кокард, выделялись офицеры.
На одной из станций толпа загудела около одного высокого подтянутого человека с седою бородкой и в офицерском полушубке.
- Смотри, да ведь это генерал, что завсегда был против комитетов.
- Да чего с ним разговаривать, не пущай его в вагон!
- Да двинь его хорошенько !
- Чего там, просто приколоть его!
Внезапно всех покрыл спокойный голос:
- Стой, земляки ! Не трожь генерала. Я его знаю, он наш сибиряк. У него знаменитая боевая деятельность.
Все обернулись на голос. А тот еще громче:
- Говорю тебе, обозное дышло, не лезь на генерала! Сам небось пороха не нюхал, так хочешь, покажу тебе, чем пахнет?
Генерал отодвинул рукой стоявших рядом и неторопливо скрылся за станцией.
В теплушках ехали уже мирно. Ехали неделями. Поддерживали огонь в печурках, закусывали и разговаривали. К офицерам относились дружелюбно и с сожалением. Помогали устроиться, бегали за кипяточком, всячески старались услужить. Нельзя было только говорить о войне. Сразу ощеривались и грозились выбросить из вагона.
- Не замай нашей совести, сами знаем, - сказал один, сжимая кулаки.
В дороге быстро темнело. Около печурки и во всех углах велись всякие разговоры.
Кто-то, по ухваткам бывший фабричный, со злорадством рассказывал, как арестовали Царскую Семью. Один из слушавших, в тон рассказчику, с полным пренебрежением спросил:
- И где же теперь этот самый царь?
- Сидит под замком.
- А его наследник?
- С ним тоже.
И уже с почтением в голос:
- А Миколай Миколаевич где?
С той же почтительной ноткой первый протянул:
