Веневитинов – глава кружка «любомудров» (русская калька греческого слова «философ»). Еще любомудров с легкой руки Соболевского называют «архивными юношами» – по месту службы некоторых из них. Затевается журнал «Московский вестник», издавать который будет писатель и историк Михаил Погодин. С ним Пушкин знакомится у Веневитинова. В этом доме, что в Кривоколенном переулке, где живут Дмитрий и его брат Алексей, 12 октября происходит пятое уже чтение автором «Бориса Годунова», самое знаменательное.
Присутствуют братья Иван и Петр Киреевские, братья Федор и Алексей Хомяковы, Степан Шевырев – цвет будущего славянофильства. Как скажет потом Шевырев, во время этого вдохновенного чтения Пушкин выглядит «красавцем». Помимо «Годунова» звучат «Песни о Стеньке Разине», впервые исполняется недавно сочиненный пролог к «Руслану и Людмиле»: «У лукоморья дуб зеленый…» Всеобщий восторг, полный триумф.
Вскоре Алексей Хомяков собирает у себя на Петровке будущих сотрудников «Московского вестника». Среди гостей – Пушкин и польский поэт Адам Мицкевич. Между лидерами двух славянских литератур сразу возникает близость, человеческая и творческая.
Создатели нового журнала рады участию в нем Пушкина. С ним заключается особый договор на десять тысяч рублей в счет предстоящих публикаций (реально, как свидетельствует Шевырев, будет выплачена одна тысяча, которая уйдет на оплату карточного долга).
Пушкину интересны «любомудры», молодые, образованные, полные вольнолюбивых мечтаний («ребята теплые, упрямые», – напишет он о них потом Дельвигу). Но их увлеченность немецкой философией, умственными абстракциями ему чужда. Вспомним, с какой легкой иронией описан во второй главе «Онегина» Владимир Ленский, «с душою прямо геттингенской». Эта глава, кстати, как раз в октябре 1826 года выходит отдельным изданием.
Пушкин способен увлечься самыми разными идеями, но ни к одной он не попадает в зависимость. Воплощать философию в образах и сюжетах – это не для него. Пушкин творит свободно, а его произведения (по отдельности и в целом) потенциально философичны. То есть они многозначны и могут трактоваться разными способами. Такое искусство по большому счету и сложнее, и выше «идейного». Недаром одним из самых преданных Пушкину писателей в ХХ веке стал Владимир Набоков, ни в грош не ставивший «литературу больших идей».
В «Московском вестнике» появятся пушкинские тексты: это и сцены из «Бориса Годунова», и отрывки из «Евгения Онегина», и программные стихотворения «Пророк» (под названием «Поэт»), «Поэт и толпа» (под названием «Чернь»), «Поэту» и многое другое. Но не удастся Пушкину внедрить в журнал близких ему поэтов: не приживутся там Баратынский и Языков. После смерти Веневитинова, отъезда за границу некоторых молодых и активных сотрудников журнал начинает хиреть. Читательского успеха нет. Тираж – всего 600 экземпляров, а потом и вполовину меньше. Пушкин отдаляется.
Куда более успешен «Московский телеграф», издаваемый Николаем Полевым, сделавшим ставку не на поэзию и прозу, а на критику, публицистику, материалы по науке и истории, экономике, торговле («бизнесу», как сказали бы сегодня). Журнал боевой, чуткий к духу времени. До некоторой степени здесь предвосхищен тот идейный вектор, который сто с лишним лет спустя обнаружится в шестидесятническом «Новом мире» Александра Твардовского. Плюс к тому богатый визуальный ряд: модные картинки, гравюры, портреты знаменитостей, рисунки мебели и экипажей.
Там на первых ролях Вяземский, через него Пушкин передавал свои стихи. Будут в этом журнале и статьи Пушкина. Еще живя в Михайловском, он в письме Полевому назвал «Московский телеграф» лучшим «из всех наших журналов». Но при личной встрече в Москве у Пушкина с Полевым сближения не происходит, несмотря на явный пиетет издателя по отношению к поэту. Младший брат издателя Ксенофонт Полевой видел возможную причину в аристократическом высокомерии Пушкина: Полевые по происхождению были купцами. Но дело, по-видимому, в другом. Для Николая Полевого ориентиром остается романтизм, а Пушкин уже живет чем-то другим.
Пушкин постепенно приближается к своему литературному одиночеству. И понимает его неизбежность. «Итак, никогда порядочные литераторы у нас вместе ничего не произведут! Все в одиночку», – сетует он в письме Вяземскому по приезде в Михайловское 9 ноября.
