Миф у Пушкина радикально трансформирован: в его произведении певец находится среди единомышленников, среди равных («Нас было много на челне»), причем у него особая, творческая роль: «Пловцам я пел». Так Пушкин обозначает свою роль в истории декабризма, и его творческая версия не лишена оснований: действительно, в его крамольных стихах рядовые участники тайных обществ видели выражение собственных чаяний. Многие из них версифицировали на самодеятельном уровне и в Пушкине видели корифея вольнодумного стихотворного хора. Но отношения поэта с «кормщиками», то есть с лидерами декабризма, были не так просты.
Стоит прислушаться к позднейшему мнению Вяземского: «Рылеев и Александр Бестужев, вероятно, признавали себя такими же вкладчиками в сокровищницу будущей русской литературы, как и Пушкин…» То есть представление о том, что декабристы берегли Пушкина как исключительное дарование и будущую славу России, довольно упрощенно.
И смысл стихотворения «Арион» шире, чем манифестация верности декабристским идеям. Подобно тому как шедевры пушкинской любовной лирики становятся независимыми от адресатов и биографических «поводов», так и это символическое стихотворение – свидетельство верности поэта своему высшему призванию:
Художник-гений в своем развитии устремлен к сердцевине мироздания. На этом таинственном пути он не может полностью отождествить себя ни с оппозицией, ни с властью.
А исторический сюжет «Пушкин и декабристы» складывается из множества «личных» линий. Вот случайная и в то же время символичная встреча 14 октября 1827 года. Приведем фрагмент из официального донесения, поданного начальству фельдъегерем Подгорным: «Отправлен я был сего месяца 12-го числа в гор. Динабург с государственными преступниками, и на пути, приехав на станцию Залазы, вдруг бросился к преступнику Кюхельбекеру ехавший из Новоржева в С.-Петербург некто г. Пушкин и начал после поцелуев с ним разговаривать».
Пушкин пытается передать другу денег. Фельдъегерь отказывает ему в этом. Пушкин грозит пожаловаться государю императору, Бенкендорфу. Зачем-то говорит, что сам был посажен в крепость, а потом отпущен. После этого Подгорный еще решительнее велит растащить друзей в разные стороны.
«Свидания с тобою, Пушкин, ввек не забуду», – напишет потом Кюхельбекер.
Александр Пушкин – человек-мир. Он вбирает в себя всё сущее, ни одна из жизненных сил и стихий ему не чужда. Ему интересны самые разные люди – и царь, и бунтарь.
Пушкин – первый русский писатель, выстраивающий универсальную картину бытия. И он не может пренебречь новым опытом, пусть самым горьким. Он открыт всем людям, но уже ни с кем не сойтись ему полностью и безоговорочно. Его цель как художника больше, чем слава, она выше любого общественного статуса.
Император Николай – человек-частица, элемент властной системы. Он может по-актерски играть, примерять разные личины, но в целом поведение его фатально обусловлено довольно элементарной стратегией: сохранить власть во что бы то ни стало. Он не может себе позволить роскошь личного выбора (как это позволяли себе его пращур Петр I или его наследник Александр II).
«Николай I был карьеристом», – скажет потом Юрий Тынянов. Этот иронический парадокс содержит глубокую мысль. Всем правителям свойственна та или иная степень властолюбия, но оценивается их деятельность по тому, что у них имелось сверх этого. И тот, кто стремился только к сохранению власти, действительно может быть назван карьеристом.
Равенство между этими двумя людьми невозможно, даже условное. Дальнейшие отношения поэта с властью развиваются уже в форме бюрократически-полицейского контроля. Прямого контакта между Пушкиным и Николаем нет: всё через Бенкендорфа.
Пушкину поставлено в вину несанкционированное чтение в Москве «Бориса Годунова». В ответ он шлет Бенкендорфу рукопись с первоначальным названием «Комедия о царе Борисе и Гришке Отрепьеве».
Текст передается на отзыв «эксперту» (по всей видимости, им выступил Фаддей Булгарин). Рецензия составлена довольно хитро. К политическому содержанию претензий как будто нет: «Дух целого сочинения монархический, ибо нигде не выведены мечты о свободе, как в других сочинениях сего автора…» Претензии эстетические, к «литературному достоинству»: «Всё – подражание, от первой сцены до последней. Прекрасных стихов и тирад весьма мало».
