Двадцать первого августа он пишет стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…». Традиция такого стихотворения-памятника древняя, идет еще от римского поэта Горация с его «Exegi monumentum» – эти два слова вынесены Пушкиным в эпиграф. Горация на русский манер перекладывали Ломоносов и Державин. У Пушкина есть некоторые словесные переклички с Державиным, но одическую условность он полностью преодолевает. С потомками он разговаривает без позы, не взирая на них с высоты пьедестала.
Залог своего бессмертия он связывает с дальнейшим развитием русской поэзии: «…славен буду я, доколь в подлунном мире / Жив будет хоть один пиит». И завершается поэтическое завещание Пушкина не мотивом «увенчания» (как у Горация, а вслед за ним и у Державина с Ломоносовым), а обращением к поэзии как таковой, к Музе, которая будет вдохновлять и творческих наследников Пушкина:
Итоговое стихотворение завершается на полемической ноте. И спор с судьбой тоже будет продолжен.
В начале сентября Пушкины переезжают в новую квартиру на набережной Мойки. Подписан контракт, в котором значится: «Нанял я, Пушкин, в собственном ее светлости княгини Софьи Григорьевны Волконской доме, состоящем 2-й Адмиралтейской части первого квартала по № 7-м, весь, от одних ворот до других, нижний этаж из одиннадцати комнат состоящий, со службами, как-то: кухнею и при ней комнатою в подвальном этаже, взойдя во двор направо; конюшнею на шесть стойлов, сараем, сеновалом, местом в леднике и на чердаке, и сухим для вин погребом, сверх того две комнаты и прачешную, взойдя на двор налево, в подвальном этаже, во 2-м проходе; сроком вперед на два года, то есть по первое сентября, будущего тысяча восемьсот тридцать восьмого года».
Стоимость аренды – 4300 рублей в год. Арендатор обязывается не ломать капитальных стен с целью «неподвижного украшения», не рубить и не колоть в кухне дров, на лестницах «не держать нечистоты», от огня иметь «крайнюю осторожность», сообщать управляющему о всех приезжающих и отъезжающих, не держать в доме лиц, не прописанных в квартале.
Снова – денежные хлопоты, поиски новых займов.
Девятнадцатое октября 1836 года – день трижды знаменательный.
Завершается работа над «Капитанской дочкой». В бумагах Пушкина останется «Пропущенная глава», описывающая бунт в деревне главного героя и его родителей. Она увидит свет в 1880 году. Многим читателям запомнится такое авторское размышление: «Не приведи бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка».
Вскоре «Капитанская дочка» будет прочитана Пушкиным в доме Вяземского. Печатается она в четвертом номере «Современника» – без имени автора (может быть, для того, чтобы идеализированный образ Екатерины II не вызвал цензурных придирок со стороны императора, не любившего свою бабку).
Кроме того, в этот день написано письмо Чаадаеву – ответ на его «Философическое письмо», опубликованное в журнале «Телескоп». Чаадаев говорит о фатальной оторванности России от европейской цивилизации, крайне скептически оценивает и прошлое нашего отечества, и его перспективы на будущее. Пушкин, вступая с другом в диалог, не оспаривает критический пафос Чаадаева, но при этом все-таки стремится найти точку опоры в российском прошлом: «А Петр Великий, который один есть целая история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж?» (оригинал по-французски).
Пушкин это письмо не отправит. Причиной тому – правительственные гонения, которые вызовет чаадаевское сочинение. Журнал «Телескоп» будет закрыт, редактора его Николая Надеждина сошлют, а самого Чаадаева объявят сумасшедшим. Пушкин решит, что его письмо может повредить адресату. Он ознакомит с ним своих друзей, а главное – пушкинский ответ Чаадаеву сохранит значимость как послание потомкам.
«…Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человека с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал».
Эти слова будут цитироваться многими мыслящими людьми, а в фильме Андрея Тарковского «Зеркало» идейной кульминацией станет мистический эпизод, когда в доме появляется незнакомая женщина, вручает юному персонажу книгу и он сбивчивым детским голосом читает заветные пушкинские слова. Они и в XXI веке остаются духовным ориентиром нашей интеллигенции.
