– А тебе опять всюду революционеры чудятся?
Ивашков вспыхнул от такого снисходительного тона, но сдержался и сухо ответил:
– Хоть я в отличие от тебя и не вхож в полицейские круги, но даже мне известно, что ограбленные в один голос утверждают: грабители говорили об «экспроприации».
Было заметно, что Сеиту не слишком понравились выделенные им слова о «полицейских кругах», и, видимо, в отместку его тон стал еще снисходительнее:
– Все левые партии еще до войны официально заявили, что осуждают так называемые «экспроприации». Это термин периода разгула эсеровского террора. Сейчас другие времена.
– И чем же они другие? – не уступал Ивашков. – Партии остались те же, даже руководители у многих не сменились. Ты действительно веришь, что они изменили свои взгляды?
Сеит покачал головой:
– Я верю, что они не посмеют пойти против мнения своих же сторонников.
– Большевики посмеют.
– Эта кучка сумасшедших клоунов, мечтающих о мировой революции? – Сеит со смешком пожал плечами, хотя Шуре показалось, что он на самом деле сильно обеспокоен.
– Такие же сумасшедшие клоуны, как ты их называешь, в Французскую революцию отрубили голову королю, – жестко сказал Ивашков. – И чем размахивать лозунгами о вере, Царе и Отечестве, Великим князьям и прочим приближенным к трону стоило бы вспомнить уроки истории и заняться реформами.
– Господа, господа, – торопливо вмешался Юлиан Матвеевич, – оставим политические споры до более подходящего места и времени. – Он выразительно посмотрел на дочерей, словно говоря: «не при дамах».
Оба офицера опомнились и разом начали извиняться. Разговор на этом так и закончился, поручик Ивашков предпочел откланяться, но у Шуры осталось ощущение, что они готовы были рассориться не на шутку.
Она поделилась этим наблюдением с Валентиной днем, когда они обе собирались на прогулку. Но та лишь отмахнулась:
– Бога ради, Шура, не говори глупостей! Они дворяне и офицеры, разве они будут ссориться из-за такой ерунды, как политические партии? Разумеется, они оба преданы Государю и Отечеству.
– Но поручик Ивашков… – начала было Шура.
– Он просто увлечен современными конституционными идеями. Между прочим, это очень модно. Не всем же быть такими консерваторами, как поручик Эминов.
Шура смутилась. Валентина говорила так уверенно и к тому же всегда была куда более практичной, чем она, и не позволяла себе увлекаться разнообразными фантазиями и предположениями. Но на всякий случай она все же уточнила:
– Так ты считаешь, что эти споры ничего серьезного не значат?
Сестра снисходительно потрепала ее по руке.
– Разумеется ничего серьезного! Ты же наверняка помнишь, как папа спорил с графом Бобринским касательно результатов земельной реформы покойного господина Столыпина? Они год переписывались, и после каждого письма папа буквально рвал и метал. И ничего, они по-прежнему друзья. Так что не забивай голову подобной ерундой, политика – это всего лишь увлекательная мужская игра, ничего более.
Нельзя сказать, чтобы слова Валентины полностью ее успокоили, но все же Шура решила последовать ее совету и не забивать голову лишними размышлениями. Тем более ее куда больше любых политических споров интересовал разговор, который был у них с Сеитом после ухода поручика Ивашкова.
Отец в подробностях рассказал о том, что на самом деле произошло прошлой ночью и кто сидел с ними в карете. И Шуру очень обрадовало негодование Сеита, когда он услышал, что грабитель держал ее под прицелом револьвера и угрожал застрелить, если они с отцом его выдадут.
– Мерзавец! – Его голос даже задрожал от сдерживаемой ярости. – Когда я до него доберусь, он пожалеет, что на свет родился! – Он помолчал, видимо стараясь взять себя в руки. – Благодарю вас за то, что все мне рассказали, я передам эти сведения кому следует, это очень поможет в поисках преступника. И позвольте поблагодарить Александру Юлиановну: вы держались превосходно и не позволили мне сказать лишнее при этом негодяе.
Шура покраснела до самых ушей, когда он склонился над ее рукой, и она почувствовала обжигающее прикосновение его губ. Но при отце и ошарашенной всем услышанным Валентине слишком показывать свои чувства было нельзя, поэтому она очень надеялась, что они припишут ее волнение и румянец воспоминаниям о пережитых страхах.
Впрочем, сестра ее все равно потом отчитала, заявив, что надо быть спокойнее, выдержаннее и не показывать свои эмоции слишком явно. Знала бы она, какие это были эмоции на самом деле!
Жизель в исполнении Татьяны Чупил-киной была восхитительна и обворожительна. Шура смотрела на порхающую по сцене тоненькую балерину, гибкую, грациозную, похожую на экзотический цветок, и не могла поверить, что это ее подруга детства, та самая Таня, которая все время подбивала их с Валентиной на какие-нибудь авантюры.
В ее памяти Таня так и осталась веселой шустрой девчонкой, никогда не сидящей на месте. А сейчас она настоящая богиня, на которую устремлены сотни восхищенных глаз. «Блистательна, полувоздушна, смычку волшебному послушна…»
