Зачем он это сделал? Почему-то этот вопрос не на шутку заинтересовал Шуру. Она была далека от политики, но знала, что уж Распутина ругают все кому не лень. Обвинять его во всех ошибках и неудачах было в некотором роде даже хорошим тоном. Почему Камилев так не хотел, чтобы об этом говорил Сеит?
Отвлекшись на эти размышления, она упустила нить разговора и не поняла, из-за чего вдруг повисло напряженное молчание. Но по лицам мужчин было понятно, что спор зашел дальше обычного и они могут вот-вот серьезно рассориться.
– Сеит у нас консерватор, – возникшее напряжение развеял звонкий голос Татьяны и ее серебристый смех. – Не обращайте внимания, дамы, они все время спорят, что не мешает им оставаться друзьями. И с Джелилем тоже, хотя он в нашей маленькой Думе скорее центрист. Такие уж сейчас времена – даже среди представителей одного возраста и одного класса согласья нет.
– Было бы чересчур смело говорить, что это особенность лишь наших времен. – Фанни, не давая мужчинам возможности возобновить спор, отделилась от дамской компании и подошла к ним.
Небрежным жестом фокусника достала откуда-то сигарету в длинном мундштуке, подождала, пока стоявший ближе всех Джелиль поднесет ей спичку, выпустила колечко дыма и продолжила:
– Между представителями передовых и не очень групп аристократии давно заметен некий, прошу прощения за выражение, антагонизм. Помню, наблюдала я такой эпизод: молодые поехали с послесвадебными визитами к своей родне. Он только что окончил Александровский лицей, она – Смольный институт, оба – представители старинных аристократических фамилий, но он почти революционных убеждений, а она из консервативной семьи, чтящей традиции. Приехали к двоюродной тетке, старухе кичливой и старомодной, ранее у которой почти не бывали. Разговор как-то не клеился. Тетка, гордившаяся своим происхождением и тем, что она старшая в роду, откинувшись в кресле, подчеркнуто важно спрашивает молодого: «Что-то я запамятовала, какой у вас герб, напомните!»
Фанни так выразительно изобразила престарелую кичливую тетку, что, кажется, даже ее внешность изменилась – она скрючилась, презрительно выпятила подбородок, сложила губы в брюзгливой усмешке и превратилась в настоящую пушкинскую Пиковую даму. Под стать виду сделался и ее голос – скрипучий, слегка дрожащий от старости и переполненный глубочайшим презрением ко всему миру.
Все восхищенно замерли, увлеченные, наверное, больше даже не самой историей, а тем, как та оживала перед ними в лицах. А Фанни уже выпрямилась, приняла небрежную позу и продолжила насмешливым тоном:
– Тот и ответил: «Как же можно не помнить, та tante, на зеленом поле овечий хвост!» Ответного визита из этого дома не последовало.
Общий громовой хохот окончательно разрядил атмосферу. С политикой на сегодня было покончено.
Служанка, повинуясь знаку Татьяны, ловко сервировала стол, на котором можно было взять коньяк, пирожные, шоколадные конфеты, налить себе чай или кофе с ликером. Мэри Трубецкая села за рояль и предложила всем желающим потанцевать. Желающих, конечно, нашлось много, и вскоре вечер стал именно таким, какого и можно было ожидать от собравшейся компании веселых, красивых молодых людей.
Шура неожиданно для себя протанцевала с Сеитом аж два танца, потом один с Бобринским, один с Ивашковым, а потом снова с Сеитом. Хотя чему удивляться – Татьяна все время танцевала со своим женихом, Валентина с Константином, Ивашкова почти все время ловко удерживала при себе Фанни (и судя по взглядам, какими она обменялась с Сеитом, было ясно, что это действительно его рук дело), ну а Бобринский и Мэри сменяли друг друга у рояля, а что-то и вовсе играли в четыре руки.
Это немного смущало, но с другой стороны, Шуре необычайно приятно было ощущать, что они с Сеитом сегодня как бы пара. Не такая, как Татьяна с Джелилем или Валентина с Константином, но все-таки и не двое ничем не связанных людей.
В то же время ее удивляло, что Сеит, приложив такие усилия, чтобы отдалить от нее Ивашкова, сам не пытается хотя бы поговорить с ней о чем-нибудь выходящем за пределы допустимой светской беседы. Даже когда они вышли на балкон подышать свежим воздухом. А ведь Шура была не настолько наивна, чтобы не заметить, что ее сестра с женихом выходили туда вовсе не воздухом дышать, от свежего воздуха помада не размазывается и прическа растрепанной не становится.
Может быть, зря она делала вид, будто в прошлом у них только самое обычное знакомство, при котором вежливо раскланиваются и расходятся, даже не запомнив лица собеседника? Сеит поддерживал ее игру и ни намеком не обмолвился о случае двухлетней давности. Но вдруг он трактовал ее «забывчивость» как обиду или скрытую неприязнь? Или того хуже – ухаживаниями старается загладить свою вину, а потом посчитает свой долг выполненным и больше не захочет ее видеть?
