«Сначала ребенка. Потом – уехать отсюда с глаз долой, в какое-нибудь тихое местечко, где я могла бы собой располагать. И собрать воедино кусочки моего характера, которых я пока не понимаю. Мне нужно время. Сегодня Нессим прислал мне письмо. Что ему может быть нужно? Он и так все про меня знает».
Клеа подумалось вдруг: «Самая опасная в мире вещь – любовь из жалости». Но она прогнала эту мысль, чтобы еще раз насладиться образом спокойного, мудрого, без страха и упрека Нессима, грудью вставшего на пути несчастий, обрушившихся на Жюстин, и готового отразить их все. Так ли я неправ, приписывая ей еще одно желание, вполне в подобном случае законное? (А именно – отделаться от Жюстин, освободиться от чужих притязаний на собственную душу и на собственный образ мыслей. Она ведь даже писать тогда перестала.) Нессимова доброта – высокая смуглая фигура, отрешенно дрейфующая по коридорам александрийского света, – нуждалась в поле действия; как смог бы рыцарь благороднейшего происхождения исполнить свой рыцарский долг, не будь на свете замков и павших духом дев, которые ткут в них без отдыха и сна? Они идеально подходили друг другу – во всем, кроме потребности любить.
«Но деньги – ничто», – сказала она; уж с этой-то стороны она Нессима знала. Огромное состояние нимало его как бы и не касалось. Здесь, однако, необходимо заметить, что он уже успел сделать жест, тронувший Жюстин и даже несколько ее ошеломивший. Они ведь виделись отнюдь не однократно – по предварительной формальной договоренности, в гостиной отеля «Сесиль», с бесстрастностью александрийских брокеров, обсуждающих проект хлопкового синдиката. Так уж в Городе принято. Мы народ рациональный, мы материалисты, и мы никогда не смешивали две разные области: страсть и семейную жизнь. На подобных разграничениях и зиждется Средиземноморье, древнее, огромное и трогательно прозаичное.
«Соображения имущественного неравенства должны влиять на ваше решение в последнюю очередь, – сказал Нессим, чуть заметно покраснев и опустивши голову. – Я решил сделать вам подарок ко дню рождения, который позволит вам ощутить себя ничем и ни с кем не связанной, – просто женщиной, Жюстин. Все это чушь и дрянь, но чушь и дрянь, проникающая в этом городе повсюду, все способная отравить! Дадим себе волю быть свободными, прежде чем принимать решения». Он протянул через стол маленький зеленый чек с надписью «Три тысячи фунтов». Она смотрела на чек долго и удивленно, но так до него и не дотронулась. «Я вас не обидел?» – спросил он наконец, поспешно, чуть заикаясь от волнения. «Нет, – сказала она. – Это очень на вас похоже. Вот только что я могу с собой поделать – ведь я вас не люблю».
«Конечно, вы не должны принуждать себя».
«Ну и что у нас будет за жизнь?»
Нессим посмотрел на нее возбужденно и настороженно и опустил глаза, словно только что получил жестокую выволочку. «Объясните мне, – сказала она, помолчав. – Пожалуйста, объясните мне. Я не могу воспользоваться вашими деньгами, вашим положением и ничего не дать вам взамен, Нессим».
«Если бы вы только дали себе труд попробовать, – сказал он мягко. – К чему нам обманывать друг друга? Жизнь не слишком длинна. И только от тебя самого зависит, будешь ли ты пробовать – искать средств к достижению счастья».
«Может, ты хочешь переспать со мной? – внезапно перебила его Жюстин: его тон вывел ее из себя, но и тронул сверх всякой меры. – Я к твоим услугам. Пожалуйста. О! Я для тебя на все готова, Нессим».
Его передернуло, и он сказал: «Я говорю о взаимопонимании, где дружба и сочувствие могли бы занять место любви до той поры, пока она, как я на то надеюсь, не проснется. Конечно же, я буду с вами спать: я – любовник, вы – друг. Кто знает? Может быть, год. В конце концов, в Александрии все свадьбы – это коммерческие начинания. Господи, Жюстин, какая же вы дура. Неужто вы не понимаете, что мы можем быть нужны друг другу, даже если мы этого пока еще не поняли? Стоит попробовать. Все может помешать – все что угодно. Но я никак не могу отделаться от мысли, что единственная женщина в этом городе, которая мне по-настоящему
