Александрийский квартет полностью

Он подробно описал мне состояние Мелиссы, добавив от себя: «Ей бы очень пошло на пользу, если бы она могла быть хоть чуточку любимой». Единственная фраза – и я уже сгораю со стыда. В тот самый вечер я занял денег у Жюстин, чтобы отправить ее в клинику, в Палестину, а она не хотела…

Мы посидели немного в городском саду, обсуждая наш «случай», а потом пошли ко мне домой. Великолепие пальм в лунном свете, небо, натертое до блеска весенними ветрами. Как это было не к месту – серьезный недуг – при таком раскладе карт. Когда мы взбирались по лестнице, Амариль взял меня за руки – двойное мягкое рукопожатие. «Жизнь – непростая штука», – сказал он. И когда мы вошли в спальню, чтобы застать ее в очередной раз в глубоком трансе, с бледным, запрокинутым к потолку исхудавшим лицом, с трубочкой для гашиша под рукой на туалетном столике, он добавил, снимая шляпу: «Так всегда… вы не думайте, я не виню вас ни в чем… нет, я даже вам завидую, Жюстин… но знаете, в безнадежных случаях мы, доктора, всегда выписываем последний, безнадежный рецепт, если пациент – женщина: когда наука уже ничем помочь не в силах. Вот тогда мы говорим: “Если бы она могла быть хоть чуточку любимой!”» Он вздохнул и покачал красивой головой.

Всегда найдутся тысячи способов самооправдания, но все уловки бумажной логики не могут отменить одного-единственного факта: я прочел все это в комментарии, и вот я опять во власти памяти, во власти солнечных тех дней, теперь способных вволю меня помучить, – поводов к тому предостаточно, и не обо всех я догадывался раньше! Вот я иду не спеша рядом с девочкой; девочку родила Мелисса от Нессима; у Нессима с Мелиссой был роман (что, тоже «любовь» или он просто использовал ее, пытаясь побольше узнать о жене? Может статься, я это и выясню – когда-нибудь); вот я иду рядом с девочкой, не спеша, по пустынным здешним пляжам, как преступник, тасуя раз за разом сколки жизни белого города, и на душе моей такая тяжесть, что даже и голос мой течет монотонно, как без меня: я говорю с ней. Где полагается искать ключи к этаким вот лабиринтам?

Но, конечно же, чувство вины тяготило не меня одного: сам Персуорден должен был чувствовать нечто похожее – как мне иначе объяснить те деньги, которые он оставил мне по завещанию, сопроводив сей дар условием: потратить их вместе с Мелиссой? По крайней мере, одна проблема разрешилась.

Я знаю: даже Клеа знала за собой вину за те страдания, которые мы все вместе причинили Мелиссе, – она, так сказать, брала на себя часть ноши Жюстин. Она, так сказать, приняла чужую ответственность – потрясенная ничтожностью повода, по которому ее любовница вторглась в наши пределы – во всеоружии. Именно Клеа стала тогда Мелиссе другом, советником и адвокатом и оставалась единственным ее конфидентом – до самой смерти. Самоотверженная, невинная Клеа – как быстро множится счет дуракам! Не окупается честность в делах твоих, любовь! Она как-то раз сказала Мелиссе: «Страшно так зависеть от сил, не желающих тебе блага. Постоянно думать о ком-то: будто бельмо на глазу…» Сдается мне, она имела в виду и Жюстин – в роскошном особняке в самом центре, в окружении высоких свечей и картин забытых ныне мастеров.

И еще – Мелисса сказала ей обо мне: «Он уехал, и все на свете перестало быть». Уже перед самой своей смертью. Но ведь никто не имеет права занимать такого места в чужой жизни, никто! Видите теперь, что за материал у меня для работы – на много долгих, полных страсти и ярости сеансов связи над зимним морем – с самим собой. «Она любила тебя, – снова голос Клеа, – за твою слабость – вот что ее в тебе привлекало. Будь ты сильным, ты бы отпугнул любовь, такую робкую». И напоследок, прежде чем я захлопну комментарий, обиженный и злой на Бальтазара, одна, последняя реплика Клеа, она жжет, как раскаленное железо. «Мелисса сказала: “Ты была мне подругой, Клеа, и я хочу, чтобы ты его любила после того, как меня не станет. Спи с ним – ладно? – и думай обо мне. Бог с ней, со всей этой чертовой любовью. Разве не может одна женщина лечь с мужчиной за другую? Я прошу тебя переспать с ним, как раньше я просила Панагию [170] сойти с небес и благословить его, пока он спал, – как на старых иконах”». Как это похоже на Мелиссу и как по-гречески!

По воскресеньям мы ходили с ней вместе проведать Скоби, я помню: Мелисса, в ярком своем бумажном платьице, в соломенной шляпке, улыбается, счастливая свободой – на целые сутки – от пыльного кабаре. Вдоль по Гранд Корниш – танцуют, перемигиваясь, волны на отмели, черные в красных фесках извозчики правят полудохлыми клячами, запряженными в скрипучие, ветхие «такси любви»; мы шли вдоль парапета, а они кричали нам вслед: «Такси любви, сэр-мадам! Только всего десять пиастров за час! Я знаю тихое местечко…» И Мелисса смеялась и оглядывалась на ходу – посмотреть, как блестят жемчугами на утреннем солнце минареты, как ловят ветер с моря разноцветные воздушные змеи.