Скоби чаще всего проводил воскресенье в постели, тем более что зимой он практически неизменно бывал простужен. Он покоился меж грубых простыней и к моменту нашего прихода обычно успевал заставить Абдула сделать ему «коричное притирание» (я так и не узнал, что это такое); была и еще одна привычная формальность: нужно было нагреть кирпич и положить ему к ногам, дабы они не мерзли. На голове – маленькая вязаная шапочка. Читал он очень мало и, подобно некоему древнему племени, всю свою литературу носил с собой, в памяти; оставшись один, он запускал в сей пыльный сундук наугад сухую жилистую руку, и читки вслух самому себе длились порой часами. Репертуар его был довольно обширен, в основном баллады: исполнять их полагалось яростно, отбивая такт рукой. «Прощание араба со своим конем» [171] вышибало из него слезу, как и «Звучала арфа в залах Тары» [172]; были там и тексты, мне до знакомства с ним совершенно неизвестные, – одно стихотворение, галопирующий ритм которого был способен в буквальном смысле слова поднять его с постели и довести аж до середины комнаты (если читать в полную силу, конечно), он особенно любил. Как-то раз я даже заставил его списать для меня слова, чтобы на досуге повнимательнее их изучить:
Скоби, к сожалению, ничего о стихотворении этом не знал; более полувека оно хранилось у него в памяти, как некая фамильная ценность, редкий предмет старинного серебра, что достают на свет божий лишь по большим праздникам и выставляют на всеобщее обозрение. Среди прочих подобного же рода сокровищ был отрывок (читал его Скоби не менее пылко), который заканчивался так:
Мелисса была от него в восторге и находила его словечки и саму его манеру весьма забавными. Он, со своей стороны, тоже привязался к ней – и в первую очередь, сдается мне, потому, что она всегда величала его полным титулом – Бимбаши Скоби, – это ему льстило и давало возможность разыгрывать из себя по отношению к ней роль «высокого лица».
Но вот как-то раз, помню, мы застали его едва не в слезах. Поначалу мне показалось, что он просто расчувствовался сверх меры, декламируя какую-нибудь из самых могучих своих поэз («Нас Семеро» [174] – еще один придворный фаворит); но я ошибся. «Я поссорился с Абдулом – первый раз в жизни, – сознался он, кинув на меня быстрый искоса взгляд. – Знаешь, какое дело, старина, он хочет заняться обрезательством».
