«Что защищает животных, что дает им силы продолжать существование? Вполне определенное свойство органической материи. Оно повсюду, где есть жизнь. Как и большинство природных феноменов, оно поляризовано – есть положительный полюс, есть отрицательный. Отрицательный полюс есть боль, положительный – половой инстинкт… Обезьяна и человек – первые и пока единственные из живых существ, если не считать животных одомашненных, в ком потребность в продолжении рода не нуждается во внешней стимуляции… В результате величайший из всех природных законов – закон цикла – утрачен для человеческой расы. Периодически возникающие специфические условия, должные вызывать и возбуждать сексуальный инстинкт, потеряли всякий смысл и сведены к проявлениям дегенеративно-патологического характера»[167] (Персуорден, погруженный в мрачные раздумья у обезьянника в зоопарке! Каподистриа на фоне потрясающей своей библиотеки порнографических изданий в роскошных переплетах! Бальтазар с его оккультизмом! Нессим над бесконечными колонками цифр – дебет-кредит!).
А Мелисса? Конечно, она была больна, и больна всерьез, так что в каком-то смысле мое заявление – мол, это я ее убил, или: Жюстин ее убила – отдает мелодрамой. И тем не менее кто измерит тяжесть боли, тяжесть быть брошенной; и тем, и другим я снабдил ее в избытке. Мне сейчас пришел на память тот день, когда ко мне зашел Амариль, сентиментальный, как большая псина. Бальтазар отправил к нему Мелиссу на рентген – с последующим лечением.
Амариль был большой оригинал и, ко всему, в некотором роде денди. Серебряные дуэльные пистолеты, гравированные визитные карточки в изысканном футляре, костюм – верх элегантности в сочетании с последним писком моды. Его дом был полон свечей, а писал он по преимуществу белыми чернилами на черной бумаге. Наивысшим из возможных наслаждений было для него: обладать изысканной женщиной, призовой борзой или же парой непобедимых бойцовых петухов. Но человек он был при всем том вполне сносный, не лишен интуиции как диагност и как терапевт, так что о маленьких его романтических причудах можно было и забыть.
Главной его страсти, страсти к женщинам, трудно было не заметить: для них он одевался. Но при этом был с ними невероятно деликатен, едва ли не до целомудренности – в этом-то городе, где на женщину привыкли смотреть как на порцию баранины; где сами женщины только и ждут своих насильников и растлителей.
Он же – он идеализировал их, слагал о них про себя целые романтические саги, жил мечтой о любви запредельной, о полном взаимопонимании с одной-единственной из жуликоватого этого племени. Естественно, вотще. Что ему оставалось, бедняге, кроме как пытаться объяснить все это мне или Помбалю, горестно, безнадежно: «Я просто ничего не понимаю. Прежде чем моя любовь успевает выкристаллизоваться, она обращается в глубокую, всепоглощающую
Все правда, до последнего слова. Что, как не любовь к женщинам, руководило им при выборе медицинской специальности – он, конечно же, гинеколог. И женщины тянутся к нему – как цветы к солнцу. Он учит их ходить и одеваться, он выбирает для них духи, подбирает оттенки губной помады. Более того, нет во всей Александрии женщины, которой не польстила бы возможность предстать пред взором света с ним под руку; нет ни одной, которая,
Да. Да. Ну и что же? Что за жребий у судьбы в запасе для таких вот романтиков – преданных, внимательных и чутких вечных студентов любви? Вот вопрос – едва лишь я его завижу, он едет вместе с Бальтазаром в госпиталь на операцию, элегантные перчатки и шляпа…
