Наруз же выводит нас еще на одну пару персонажей – на Мелиссу (Сдержанность, № 14) и Клеа (Звезда, № 17). Его неразделенная любовь к Клеа, носящая, опять же, в первую очередь характер духовный, окончательно окрашивается в темные дьявольские тона лишь после его смерти и полного перехода в хтоническое царство мифологической стихийности. Но элемент тьмы, потенциальная ее возможность, содержится в этой линии изначально. Уже в первом описании Наруза заложены как прямые указания на неминуемость столкновения этого персонажа с Клеа, так и намеки на противоборство света и тьмы, которое получит развитие в этой линии тетралогии. «Глаза его были великолепны: голубые и невинные, почти как у Клеа…» И тут же рядом заячья губа, причина его патологической замкнутости, названа «темной звездой (!), тяготевшей над жизнью Наруза». То же противопоставление света и тьмы, любви духовной – и древней, жестокой азиатской Афродиты мы находим в яркой сцене, несколько раз, под разными углами зрения, появляющейся в «Квартете». Еще в «Жюстин» подвыпивший Дарли вламывается в кабинку проститутки, где застает в процессе коитуса толстую шлюху и мужчину с корявым телом – мужчину он в темноте принимает за Мнемджяна, одного из александрийских «духов места». Восприняв сей эпизод в первую очередь как комический, он, тем не менее (что вполне характерно для Дарли), находит в нем почву для рассуждений о «суровом, лишенном разума лице доисторической Афродиты». В Бальтазаровом Комментарии Дарли натыкается на ту же сцену, но поданную под совершенно иным соусом (у «духов места» своя игра, и «в пас» они играют безупречно). Мужчина был Наруз, обманутый, зачарованный «манком» – голосом Клеа, который говорит к нему из темноты. Однако даже и это слабое утешение ему не суждено (как позже Клеа «не сможет» приехать к нему, умирающему буквально с ее именем на устах) – войдет, хихикнув, Дарли и осветит взглядом чужака и отблеском адского пламени праздника то, что реально держит в своих руках Наруз. И даже в «Бальтазаре» Дарли не подозревает, что, сам того не желая, он выполняет роль посланца злой воли Города и не дает взыскующей душе Наруза пробиться к любви. Побеждает тьма, и после смерти Наруз – уже Дьявол.
Рисунок 17-го аркана, Звезды, изображает обнаженную девушку, которая стоит на одном колене и льет на землю Воду Универсальной Жизни («живая вода») из двух кувшинов. За ней – заросли, на одном из цветов сидит бабочка (вариант – ибис на ветке кустарника). Над головою у нее – семь звезд и еще одна, очень яркая. Это, пожалуй, наиболее безмятежный и жизнеутверждающий аркан во всей колоде (ср. традиционное восприятие звезды как символа надежды), хотя стоит он между двумя самыми мрачными – «упадком и крахом» Падающей башни (№ 16) и мертвенной стылостью Луны (№ 18). Девушка, изображенная на рисунке, такой же сквозной персонаж колоды, как и мужчина – герой Влюбленного, Отшельника, Повешенного, Дурака и Мага. До конечного воплощения в Звезде (и окончательного – в Абсолюте, № 22) она фигурирует еще в трех арканах – Справедливости (№ 8), Силе (№ 11) и Сдержанности и рассматривается Дарреллом, очевидно, как вероятный архетип восхождения женской души. Такое толкование в названной последовательности арканов не выглядит безупречно логичным, но, по сути, непротиворечиво. Клеа, которая завершит собой череду александрийских возлюбленных Дарли и вырвется параллельно с ним из тенет Города (читай – мира) во вселенную свободы и творчества, в таком случае вполне логично завершает таротную цепочку в роли Звезды.
Звезда – знак вечного обновления и бессмертия, возрождения из мертвых и преодоления ограниченности телесного. Клеа, умершая было («Клеа») для мира и творчества в морской пучине возле островка Наруза, возрождается обновленной. Буква Фхе, соответствующая Звезде, имеет примитивный иероглифический смысл «рот и язык» и символизирует Слово. Астрологическое соответствие Звезды – Меркурий, к Слову-Логосу добавляется слово как область Гермеса, параллельное таротной масти денариев. Имеется в виду также и третья функция слова – творческая, целительная и инструментальная, область Гермеса Трисмегиста. Что ж, образ достаточно емкий для создания ассоциативного фона для новой Клеа, преодолевшей творческую ограниченность, свойственную Клеа прежней, которая жила без любви, лишенной чувства юмора (что может быть страшнее у Даррелла!) «ганноверской гусыни», словно замороженной в ожидании волшебного пробуждения. Этот же комплекс идей заодно бросает отсвет и на «прорвавшегося» одновременно с ней Дарли.
