Есть в тексте и другие отсылки к Т. С. Элиоту, по видимости случайные, но в сумме составляющие критическую массу, которая позволяет четко увязывать собственную даррелловскую симиволику – или, по крайней мере, некую значимую ее часть – с творчеством одного из крупнейших традиционалистов ХХ века. Так, новая, раздавленная и присвоенная «бесплодной землей» ипостась Жюстин засыпает на сгибе локтя у протагониста «как пациент под хлороформом на столе хирурга» – я позволил себе при переводе слегка усилить эту отсылку к начальным строкам «Любовной песни Дж. Альфреда Пруфрока» для русского читателя, который с элиотовской образностью чаще всего знаком отнюдь не со школьных времен. И так далее.
Тема времени, которая звучала лишь фоном в «пространственных» романах «Квартета», поданная через тему памяти в лирических монологах «Жюстин» и «Бальтазара» или сведенная на нет объективной линейностью повествования в «Маунтоливе» (исключая островки эссеистики), становится одной из центральных в последнем романе тетралогии. И в этом Даррелл также следует примеру Элиота, у которого данная тема, заявленная в «Погребении мертвого», подхватывается и разрешается и разрешается только в последней части поэмы. В первой части противопоставляются «внешние», «социальные» иллюзии и белы человечества его истинной, «внутренней» изначальной иллюзии и беде – Времени.
Тень здесь – аллюзия на Эмерсона («Всякое установление есть продленная тень человека»), неоднократно использованная Элиотом (ср. в «Суини эректус» – «История, по Эмерсону, Продленье тени человека. Не знал философ, что от Суини. Не тень упала, а калека»[486]). А пригоршня праха – емкий образ, связанный с эпиграфом к поэме и трактующий Время как атрибут этого мира, отсылающий к понятиям матери, тлена и старости, то есть, к лейтмотивам «мирской» линии «Бесплодной земли». В последней же части «знающий» освобождается и от Времени, которое остается в наследство бренному миру: «
Решение проблемы времени у Даррелла близко к элиотовскому. Первым условием существования его «геральдической вселенной» является отказ от времени как самостоятельной сущности, способность видеть бытийные очертания явлений сквозь обманчивую поверхность временно́й изменчивости. Осенью 1936 года Даррелл пишет Генри Миллеру: «Что я собираюсь делать со всей моей непрошибаемой серьезностью – так это создавать мою Геральдическую Вселенную, в полном одиночестве. Фундамент уже потихоньку закладывается. Я медленно, но очень целеустремленно, хоть и без всякого сознательного намерения, разрушаю время. Я сделал открытие – идея «длительности» ошибочна. Мы изобрели ее как философскую увертку от идеи физического разрушения. Есть только пространство»[488]. А в следующем письме – еще одно существенное пояснение: «…время не существует как понятие, но только как атрибут материи – разрушение, рост и т. д. В этом смысле оно не должно обладать памятью»[489]. Разница, при всей эффектности антибергсонианского выпада двадцатичетырехлетнего Даррелла – в расстановке акцентов. Если Элиота, сознающего «мирскую» сущность времени и необходимость освобождения от него при восхождении к Богу, интересует в первую очередь диалектика взаимодействия времени и мира, времени и человека, постигающего своего предназначения, то Даррелла привлекает освобождение от сковывающей власти времени, прорыв к вневременной сущности вещей.
«Геральдическая вселенная» имеет самое непосредственное отношение к символу веры Лоренса Даррелла, а потому проблема времени, играющая партию «пароля», ключа к даррелловской «геральдике», вводится в структуру «Квартета» в качестве обязательного элемента каждой его части. Подобно тому как тематические области, важные для структуры каждого отдельного романа, демонстрируются читателю на первых же страницах, тема времени, отсылающая к заключительному роману тетралогии, с неизбежностью возникает на последних страницах, каждый раз в ином контексте.
