Внешнее соответствие структур «Александрийского квартета» и «Бесплодной земли» носит достаточно общий характер – каждый из четырех романов Даррелла связан с конкретной частью поэмы Элиота. Так, первая, «Погребение мертвого», выводит нас, прежде всего, на «Жюстин», вторая, «Игра в шахматы», – на «Маунтолива», третья, «Огненная проповедь», – на «Бальтазара», а на «Клеа» приходится сразу две завершающие части поэмы Элиота – «Смерть от воды» и «Что сказал гром». Параллели между двумя макротекстами на этом уровне носят у Даррелла общетематический характер и опираются на стоящие за деталями сюжета обширные смысловые пласты, связанные с общей направленностью и ролью конкретного текста в системе тетралогии. Тема Жюстин-Софии как ответственной за сотворение мира перекликается в романе «Жюстин» с «земной» символикой «Погребения Мертвого». Жюстин также выводит нас на излюбленный Элиотом образ Филомелы (ср. бесконечных даррелловских канареек в клетках, то ослепленных, то окруженных зеркалами, – чтобы лучше пели). У Элиота этот образ «выходит на поверхность» в «Огненной проповеди». Даррелловская Александрия – «призрачный город» – во многом строится на аллюзиях на «Погребение мертвого». У Даррелла получает развитие тема города, населенного мертвыми («
О двух основных сюжетных линиях, разрабатываемых Дарреллом в «Квартете» – мужской и женской («Все наши мужчины в каком-то смысле Антонии, все женщины – Клеопатры»), линиях, разбегающихся по бесчисленным «личным» инвариантам сюжета, прорабатывающих все возможные версии Богом данной ситуации, я уже писал в послесловии к «Бальтазару». Но ведь этот же принцип положен и в основу «сюжета» «Бесплодной земли». Более того, Тиресий, архетип, также разбросанный Дарреллом по многим лицам и судьбам (от главного «волхва» Бальтазара до более или менее мелких «духов места», типа Скоби, Тото де Брюнеля, Мнемджяна, Магзуба) и «выявленный», названный через посредство модной джазовой мелодии «Старина Тиресий», также является у Элиота своею собственной персоной, играя в целом ту же, что и у Даррелла, роль. Вот что пишет по этому поводу сам Элиот в автокомментарии к поэме: «Тиресий, хотя он всего лишь сторонний наблюдатель, а не действующее лицо, является существенным персонажем в этой поэме: он объединяет собой всех остальных. Подобно тому, как одноглазый купец, продавец коринки, слит воедино с финикийским моряком, а последний почти неотличим от неаполитанского принца Фердинанда, точно так же все женские персонажи представляют собой одну единственную женщину, и оба эти пола объединяются Тиресием. То, что Тиресий видит, и является действительным содержанием поэмы»[478]. Комментатор Элиот заведомо лукавый и часто ловит на крючок доверчивых читателей и почитателей, привыкших видеть в авторском слове истину в последней инстанции. Никаких неаполитанских принцев в поэме нет, есть принц аквитанский и некий безымянный эрцгерцог (имя Фердинанд тут как нельзя более кстати, ежели учесть контекст, не правда ли?), но сие неважно. Важен титул –
