«Я много раз слышала от него: “Я не хочу жить”, – вспоминает Аркус. – Каждый раз, когда его надо было везти в больницу с очередным переломом, он отказывался, и его надо было уговаривать: “Леша, ты умрешь, будет беда”. Он пропускал двадцать пять моих уговоров, а на двадцать шестой сообщал: “Я не хочу жить”. Типа – отстаньте. Внешне он становился все критичнее и критичнее – его облик, физическое здоровье и все, что касалось состояния его тела. Это абсолютно поразительно, но это так: при этом он становился все мягче и все добрее. Он в общем всегда был честным человеком. Но раньше было много закидонов: выделывался, устраивал заварушки, любил строить из себя то, чем он не являлся, как-то паясничать – все это по молодости было. А в последние годы он как будто в какой-то кристалл выпал. Стал дико немногословный. Его реплики сводились к нескольким словам, а лучше к одному. На вопросы отвечал так: “Лао-цзы говорил: «Если можешь помолчать – молчи»”. То, что он общался или не общался с человеком, не означало его плохого или хорошего отношения. При этом он был ужасно нежным другом, невероятным».
«Леша просыпался и говорил: “Я придумал кино”, – вспоминает Васильева. – Каждый день он мне рассказывал какую-нибудь очередную историю, очень короткую, двумя-тремя фразами – только фабулу. Если бы я была не идиоткой, я бы записывала, а сейчас уже не вспомнишь».
Так, день за днем, неделя за неделей, Балабанов проводил дни в своей комнате, а потом вставал и шел снимать кино. «Он лежал какое-то количество времени, допустим, несколько месяцев, потом понимал, что ему надо писать сценарий, – вспоминает Аркус. – Чаще всего ему приходилось куда-то уезжать, чтобы закончить, – в Сосново на дачу или еще куда-нибудь. «Груз 200» он закончил в Карелии, куда мы его увезли спасать». Свой последний сценарий «Мой брат умер» он дописал в сестрорецком санатории «Дюны» за три дня до смерти; но перед этим успел снять еще два фильма – оба можно назвать последними.
Балабанову нравился Кронштадт, и ему нравился гитарист Дидюля – «отменный гитарист», – во время подготовки к съемкам «Кочегара» он бесконечно слушал его записи под включенный телевизор, как обычно синхронизируя звук и изображение.
С формальной точки зрения снятый в Кронштадте «Кочегар» – это opus magnum Балабанова, сумма всех его постоянных мотивов и кристальное производное абсолютно герметичной режиссерской вселенной. Но ни в этой картине, ни во всех предыдущих никогда не было претензии на грандиозность, и «Кочегар» – это opus magnum, в котором главным героем становится маленький человек, блаженный, не различающий оттенков зла (как и главный герой «Счастливых дней»).
С первых кадров становится понятно, что это снова автобиографический фильм, причем предельно автобиографический – и без свидетельства Надежды Васильевой понятно, что якут-кочегар в исполнении Михаила Скрябина (умершего в 2011 году) одет «под Балабанова»: тельняшка, шапка-афганка (точно так же в «Джинджер и Фред» в костюме Феллини появляется Марчелло Мастроянни). Герой сидит в кочегарке и двумя пальцами на печатной машинке пытается набить роман об истории якутов, к которым пришли злые люди извне; герой его книги после каторги определен к якутам, как Вацлав Серошевский.
Поначалу кочегар в фильме должен был писать от руки, как и сам Балабанов (ему постоянно требовались чернила для перьевой ручки), но потом Васильева предложила использовать машинку, которую на кинематографический случай принесла ей подруга: «Она стояла в прихожей, я и говорю: “Леша, пусть он печатает на машинке, как ты раньше”. Потому что первый сценарий он печатал на машинке».
Отдельные упомянутые вскользь детали биографии майора совпадают с деталями биографии бывшего военного переводчика Балабанова (служил сначала в Витебске, потом в Афганистане; оружием же торгует офицер, который приходит познакомиться с кочегаром). Нет никаких сомнений в том, что именно таким видел себя сам режиссер: запертым в кочегарке, растерянным, окруженным смертью, но упорно продолжающим двумя пальцами набивать свой рассказ.
Каждый эпизод и каждая реплика этого фильма отсылают к предыдущим картинам Балабанова – перед внимательным зрителем открывается бесконечный гипертекст; в замкнутое пространство кочегарки вмещается полтора десятка других снятых и не снятых фильмов.
