– Ты, Берестова, не егози, я тебе говорю, не егози. Здесь вопросы я задаю. – Начальство пригладило волосёнки, соскочило с телеги и, вдруг увидев смётанные зароды, аж рот раскрыло. – Вот за это я тебя люблю, Ксюха-попрыгуха, ишь ты, норму выполнила! По две палочки в день получишь. Так… Один зарод в колхоз оприходуем, другой махнём тебе на дрова, третий – твой кровный. Завтра зайдёшь в правление на расписку… – И председатель хитро сощурился. – А может, посидим потом, самогоночки выпьем, на ощупь познакомимся, а? И что ты всё ломаешься, Ксюха-попрыгуха? Смотри, осерчаю, слезами умоешься. Я вот тебе норму загну…
От него шёл запах нестиранных порток и застарелого пота.
– Давай, давай, загинай! Кабы я те тогда женилку-то не загнула! – Рассердившись не на шутку, Ксения упёрла руки в бока и решительно пошла на председателя. – Я те не кто-нибудь! Я вдова солдата геройского, а не секретарша-потаскушка из правления твоего! Вот только тронь, самому Хрущёву напишу, грамотные, чай! Пугать меня вздумал, кобель мохнорылый! Я те загну!
Чудо как хороша была Ксения в этот миг.
– Тьфу, вздорная баба! Чёрт в юбке!
Председатель боком запрыгнул на телегу, уже взявшись за вожжи, со злобой оглянулся.
– Ну и хрен с тобой, пропадай в одиночку. Только зайти в правление не забудь, расписаться надо!
Хлестнул по лошадёнке – и пропал в облаке пыли.
Знать бы ему, что пропадать в одиночку Ксения не собиралась. В тот же день, решившись, сама обняла Георгия – и обрела наконец-таки своё женское счастье. Стали они жить в согласии, тайно видеться в зимовье каждый Божий день. Была и надежда: у Ксении имелся родственник в Иркутске, работал на мясокомбинате гуртовщиком, гонял из Монголии сарлыков. Человек он бывалый, ушлый, придумает, как быть и что делать. Не подведёт, чай. Подмажет кого надо, достанет Георгию документы… Глядишь – они обвенчаются, вырвутся из колхоза да и махнут в Иркутск… а там – ищи ветра в поле. Ещё будут они жить счастливо. До подруженьки-берёзы, что сажают у изголовья могилы…
Только не пришлось. В конце осени, когда пожухли травы и потянулись на юг перелётные птицы, не стало Георгия. Сгорев в несколько страшных для Ксении дней – извела его кровавая рвота да мучительная, до потери зрения, головная боль… Молча умирал, не жаловался. На прощание только разлепил искусанные губы:
– Дитё сбереги. Будет мальчик – Глебушкой назови…
