– Глеб, Глеб! – Звягинцев с Веней бросились к безжизненному телу, но их оттеснили Скудин с Капустиным. Подхватили и бегом потащили Бурова с холма и подальше прочь – земля под ногами ходила ходуном, ни дать ни взять конвульсировала. Вот глухо ухнуло в глубине… содрогнулись окрестные скалы… и с жутким медленным криком повалилась тысячелетняя ель. Холм просел, пошёл земляными волнами, ни следа не осталось ни от входа в пещеру, ни от камня, закрывавшего проход… ни от аппаратуры, установленной у лаза. Только вывороченная почва, мох, обломки скал и громадные корни, обречённо воздетые к небесам…
А неподалеку валялся без малого десяток самых обыкновенных жмуриков. С аккуратными девятимиллиметровыми дырками в жизненно важных местах. Что-то, а убивать спецназовцы весьма даже умели. Ещё они здорово умели оказывать первую помощь: и роды приняли бы, случись вдруг такая необходимость. Однако все их попытки привести Бурова в чувство потерпели полную неудачу. Он лежал неподвижно и не отзывался, хотя продолжал очень слабо дышать. На его животе чернел страшный, закрученный спиралью ожог. На руках и ногах виднелись «ёлочки», какие бывают, если влезешь нечаянно в киловольты. Вот только был это явно не обычный электрошок. Но что, Господи, что?..
– Алло, это случайно не дядя Зяма?.. – Гринберг прижимал к уху сотовую трубку. – Дядя Зяма, так это же я, ваш любимый племянник Женя, шолом… Да, вы меня верно поняли, я имею в виду позвать тётю Хаю, чтобы ей так долго жить. Ничего, ничего, заканчивайте, раз уж начали, я подожду…
Потом на связи появилась тётя Хая, и Грин темпераментно застрекотал на идиш, сразу став похожим на купчину из овощных рядов одесского рынка. Сыпал как горохом, ничего невозможно было понять, кроме некоторых имён собственных: рабби Розенблюм… Рома Абрамович… Березовский… Мадлен Олбрайт. Наконец он отключился и утёр пот со лба.
– Порядок, – сообщил он Ивану. – Тётя Хая говорит, борт будет часов через восемь, заказан «Штопор». Сядет на радиомаяк американцев, но на всякий случай нужно развести костры. В общем, она еще позвонит…
– Ясно. – Скудин раскупорил «полярное сияние», щедро оделил всех допингом, выпил на сей раз и сам. Глянул на Звягинцева с Веней. – Вы. Понесёте оружие. И снаряжение. Двинулись. Время жмёт.
И первым взялся за плащ-палатку, на которой беспомощно раскинулся Буров. Следовало тихонько поблагодарить саамских духов хотя бы за то, что угробили научную аппаратуру. Не иначе, свихнутые учёные и её взялись бы тащить…
Капустин с Гринбергом ухватили плащ-палатку за другой край…
Когда, чуть живые от усталости, они добрались до лагеря, на часах уже было далеко за полночь. Наши волновались, не спали. Первой навстречу из лагеря выбежала Виринея. Она обошлась без ахов и охов – сразу и по-деловому устремилась к Бурову. Но… остановилась за несколько шагов, словно налетела на стену. Причём на стене этой явно было написано большими красными буквами: «Осторожно! Мины!» Народу, понятное дело, было не до Виринеи. Плащ-палатка проплыла мимо неё, не задержавшись, и мало кто заметил, как девушка упрямо сжала зубы и, словно преодолевая некую силу, шагнула вслед. Но на тонком плане бытия тотчас взорвался незримый заряд – Виринея шарахнулась, тяжело села наземь и беспомощно сгорбилась, прижимая руки к вискам. Перед глазами засновали огоньки, желудок поднялся к горлу, потом вывернулся наизнанку… Кого ни разу не накрывало страшнейшими приступами мигрени, тому не понять.
Остальные реагировали более по-земному. Даже Эдик выразил сочувствие. Вполне закономерно сочетавшееся с ненавистью к Скудину.
– Лучше бы тебя так шваркнуло, мудозвона. Один был чувак путёвый, да и тот теперь с отбитым мозжечком…
Видно, помнил, что благодаря Глебу остался мужеска пола. Такое, как говорят, до смерти не забывается. А впрочем, у кого как.
Правду скажем, интерес Эдика к происходившему на том и угас.
Зато проснулись американцы.
– Он о’кей? Вы же теряете его!
Братья во Христе всё поняли с полуслова, мигом включили радиомаяк, бросились помогать нашим с дровами. Костры раскладывали четырехугольником, как в славные партизанские времена. Уже под утро Гринберг услышал в кармане зуммер, вытащил трубку, послушал, кивнул.
– Да, я, тётя Хая… Шолом; тётя Хая. Мерси, тётя Хая…
Отключился и доложил Кудеяру.
– Борт на подлёте, пора зажигать.
По углам огромного четырехугольника загорелись костры, затрещали, принимаясь, еловые поленья, в нежно-пастельное утреннее небо потянулись густые, подсвеченные снизу пламенем дымные столбы. А из космической высоты уже слышался нарастающий грохот, и на обозначенный пятачок вскоре опустился ревущий монстр. Очередное чудо российской авиационной техники, возникшее ни дать ни взять из славного патриотического анекдота о сеялках, веялках и комбайнах вертикального взлёта.149 Траву на безымянной поляне аккуратно примял колёсами секретный самолет «Штопор», получивший название из-за хитро закрученной антенны на носу.
