Стоя посреди захламленного двора, на краю города, в одежде с чужого плеча и с полной сумятицей в растревоженных мыслях, я в полной мере осознала, что, кажется, действительно влюбилась в него. Мне очень хотелось думать и верить, что это лишь влияние метки, но сейчас, когда я смотрела на него снизу вверх, когда вспоминала и перебирала в голове, что он сделал для меня, когда с невольным протяжным выдохом вспоминала ощущение его тела рядом с моим и то вчерашнее, путанное, горячечное, безрассудное… Все казалось слишком реальным.
И не менее отчетливо я в тот же момент понимала, что это была только и исключительно моя проблема. Я хорошо помнила свою мать и то, как тяжело она переживала охлаждение отцовских чувств к ней. Она так старалась вернуть их, так старалась разжечь огонь их былой страсти, что даже мы, дети, ощущали во всем этом что-то отчаянное и почти истеричное. В моей памяти до сих пор хранился один из их последних разговоров — как она рыдала, стоя перед ним на коленях и цепляясь за его штаны. Называла своим единственным, говорила, что любит и умрет без него, умоляла не оставлять ее и даже грозилась наложить на себя руки. Я хорошо помню эту обреченную тоску в глазах отца. С годами, размышляя обо всем этом, я пришла к пониманию, что он не был плохим и не желал никому зла, просто в какой-то момент его чувства угасли, и он не нашел в себе сил оставаться с нелюбимой женой даже ради детей. Безответно влюбленная женщина — да, впрочем, наверное, это можно сказать в целом о ком-то безответно влюбленном вне зависимости от вида и пола, — возлагающая бремя своих неразделенных чувств на того, кто эти чувства не разделяет, это тяжелое и в какой-то степени даже жалкое зрелище. Уже тогда, смотря на свою мать, я знала, что никогда не позволю себе стать такой. Что не опущусь до ее уровня и никогда не брошу свое сердце под ноги тому, кому оно совершенно точно не нужно.
Одна из омег, работавших на крыше, наконец заметила меня и что-то негромко сказала Йону. Тот отыскал меня взглядом, что-то прикинул в уме и вместо того, чтобы спуститься по лестнице, как все нормальные бестии, предпочел спрыгнуть прямо оттуда. Признаюсь, у меня на мгновение захолонуло в груди, когда он вдруг ни с того, ни с сего оттолкнулся ногами от жалобно хрустнувшей под его весом кровли и взмыл в воздух — что ни говори, я все еще не привыкла к этим его выходкам. Приземлившись, альфа по-звериному оскалился, словно давая выход энергии Зверя, потом выпрямился и, как ни в чем не бывало, подошел ко мне, отряхивая от влажных комков земли руки в рабочих тряпичных перчатках.
— Вот почему ты был уверен, что сумеешь допрыгнуть до той крыши, — многозначительно произнесла я, сунув руки в задние карманы штанов и улыбнувшись ему.
— Никогда не любил тратить время на лестницы, — пожал плечами он. — Что-то случилось?
— Эм, ну да, — удивленно вскинула брови я. — За мной охотятся церковники, я непонятно где, все вокруг обо мне сплетничают, а тот, кто меня сюда притащил, делает вид, что все идет по плану. Или, может, я пропустила тот момент, когда ты объясняешь мне этот самый план?
— Тебе никогда не говорили, что ты ужасно напористая, маленькая омега? — со вздохом уточнил он, помолчав. — Прешь напролом, как танк, без прелюдий и расшаркиваний.
— Предпочитаю не тратить время попусту, — ответила я. — Ты так ничего мне и не объяснил, просто привез сюда и сбросил своим подружкам на поруки.
— Мне нужно было подумать, — поморщился он, уткнув руки в бока.
— Подумал? — не отступала я.
— Как-то не до того было, — признался Йон. — Ночью крыша протекла, одну из секций чердака затопило, там кругом лужи.
— Ночью был дождь? — удивилась я. — Я не слышала.
— Ты… крепко спала, — фыркнул он, отведя глаза, и я готова была поклясться, что на мгновение он смутился, словно бы вспомнив о чем-то. Могу побиться об заклад, я знала, о чем именно.
Мы оба чувствовали себя не в своей тарелке. Словно произошедшее вчера ясно дало понять нам обоим, как далеко мы можем зайти, слепо повинуясь зову плоти, которого не волновали ни наши желания, ни семейные обязательства. Мы оба в равной мере это не контролировали, и сейчас было неважно, кто из нас сильный альфа, а кто — хрупкая омега. Это было слишком хорошо, и даже сейчас, несмотря ни на что, я ощущала, как меня тянет к нему, как его запах манит меня к себе — зарыться носом в его грудь, обнять покрепче, почувствовать его руки на своих плечах и услышать свое имя, произнесенное его голосом. Это было и про секс, и одновременно уже совсем не про него, и в итоге все, что мне оставалось, это смотреть на него, задаваться бессмысленными вопросами о причинах и следствиях и с затаенной грустью осознавать, что эта ночь, возможно, уже никогда больше не повторится.
— Ты позавтракала? — наконец нарушил затянувшееся молчание он.
— Нет, еще не успела, — отозвалась я, памятуя о том, чем закончилась моя попытка пробраться на кухню. — Мне неловко, что приходится есть из общего холодильника. У меня есть кое-какие сбережения и…
