Однако в Палестине я столкнулась с ненавистью к Израилю среди самых обычных, по своей сути, мирных людей, и даже среди детей – чистая, необдуманная ненависть. Ненавидящий, конечно, хочет причинить боль, хочет разрушить, но движущей силой его разрушительных действий является не садизм, то есть удовольствие, а скорее мнимая или настоящая беспомощность. Ненавидимый не должен наслаждаться своим триумфом, он должен хотя бы разделить твои страдания, почувствовать твою боль на своей шкуре. Воображаемая или нет, но вина лежит на нем за то, что ты выпал из этого мира. Причем почти неважно, сделал ли ненавидимый что-то сам или же его просто отождествляют с коллективом, ответственным за несчастье, – будь то Запад, евреи или все те, кто не осуждает ненавидимого, а значит, встает на его сторону: его друзья, родители и особенно та «шлюха», которая его соблазнила, – она, в частности, является самым большим грязным пятном. И наоборот, мерзким можно считать только того, с кем изменила тебе жена; в своих мыслях ты не удостаиваешь соперника даже имени, он лишен каких-либо человеческих качеств и уж тем более романтических чувств. А что, если соперник – женщина? Тогда презрение распространяется и на твой собственный пол.
Среди всех политических событий, которые Грин бесполезно записывал, есть одна запись от 15 января 1986 года, которая остается актуальной до сих пор и которая снова всплыла в моей памяти сегодня, когда
Типичные геноциды двадцатого века – против гереро и нама, армян, евреев, тутси – не были совершены в состоянии аффекта. Они были хладнокровно спланированы и осуществлены, словно в бойне, поскольку жертвы больше не считались людьми; разве что при убийстве детей солдаты могли колебаться. Как бы грубо это ни звучало, у всех геноцидов была рациональная цель, например создание национального государства или завоевание территории. Ненависть же не является стратегической; ненавидящий знает, что унижает себя, изолирует, вредит себе, делает себя ничтожным, разрушает свою репутацию – но ему все равно.
Главное – увлечь ненавистного человека в пропасть и вместе с ним всех, кто к нему принадлежит, так же как Бог карал свой народ до третьего и четвертого колена. И действительно, против ненависти, только против ненависти, невозможно защититься – ни человеку, ни народу. Как древнее проклятие, она прилипает к тебе, проникает внутрь, изматывает – в этом и только в этом смысле в ненависти есть рациональность. Ты знаешь, что удовлетворишь ненавидящего, только если ответишь на его ярость, потому что тогда вы наконец будете равны.
– Удали письмо, – советует сестра, – удали его еще раз из корзины, чтобы ты никогда больше не могла его прочитать, и ни в коем случае не отвечай на него.
«Женщины занимали значительное место в моем детстве, – продолжает Грин в том же абзаце. – Одна из них, Эмили, подруга моей сестры Элеоноры, была настоящей красавицей. Я до сих пор помню звук ее хрипловатого голоса. Перед глазами у меня до сих пор стоит ее образ. Однажды она, очень элегантная, в большой белой шляпе с кружевами, пришла на рю де Пасси. Когда она уходила, я последовал за ней в лестничный пролет и прижался губами к тому месту, куда падала ее тень».
