Внутри нас скрыто то, о существовании чего мы даже не подозреваем, и я сейчас говорю не только о душе. Даже тело обладает большей выносливостью, чем я могла себе представить, а к телу я отношу и душевное состояние, и нервные окончания, которые передают боль и страх. В нас скрыты ресурсы, которые проявляются лишь в угрожающих жизни обстоятельствах – в болезнях, под пытками, бомбежками или когда удары судьбы не оставляют времени на горе, потому что в первую очередь нам необходимо продолжать функционировать. Я бы сравнила это с резервным генератором. Если он истощен, человеку придется передохнуть – даже если для этого нужно будет лечь прямо на тротуаре.
– Это пройдет, – говорит его врач. – Мы идем по графику.
Вы оба боитесь сказать лишнее или неверное слово. Прогуливаетесь по набережной Рейна, садитесь на скамейку и смотрите на луну, которая снова белым пятном висит между кронами деревьев, словно декорация для «Сна в летнюю ночь». Вода мягко блестит под нежным светом. Вы встаете и идете обратно, переходите улицы на светофорах, проходите мимо уличных кафе и возвращаетесь на площадь. И молчите. Как бы ты ни пыталась найти слова – и твой спутник, вероятно, тоже, – в голову не приходит ничего, что не было бы ложью и при этом оставалось бы приемлемым. Чем дольше длится это молчание, во время которого вы поглядываете друг на друга, тем сложнее его развеять какой-нибудь банальностью, небрежным вопросом, замечанием о погоде или о Дональде Трампе. Возможно, вы никогда не понимали друг друга лучше, чем сейчас, когда не сказано ни слова.
Стоит упомянуть пластинку, как трое мужчин слева и справа от меня одновременно выкрикивают «Трио», словно они и есть та самая группа. Хозяин заведения протягивает альбом, на котором полстраницы занимает адрес в Гроссенкнетене, с четырехзначным почтовым индексом и телефоном: 04435/2300. Немецкий рок – один раз и больше никогда: настолько крута его сдержанность, виртуозна неуклюжесть, точен язык корпоративных вечеринок и телевизионных шоу, прусский в строгости и авангардный в минимализме. Даже их образ нищих художников укоренен в немецкой традиции – вплоть до пиетизма и даже мистицизма. А ведь это был 1981 год, ответ на монументализм в рок-н-ролле, на вагнерианство, на позы гениальности, но без всякой ярости, без лозунга «лучше сгореть, чем угаснуть», а с легкостью. С неожиданной легкостью. Только скелет поп-музыки, но с грувом. Германия зажигает – один раз и больше никогда.
– «Трио» были феноменом именно в своей немецкости! – выкрикивает хозяин под звуки «Сабина, Сабина, Сабина». И это правда: невозможно представить себе, чтобы участником этой группы был мулат, чернокожий или хотя бы француз. Эта пластинка точно передает дух старой Федеративной Республики Германии, какой ее вскоре законсервировал Гельмут Коль, с романтикой южных морей и упорядоченным весельем: дамы в центр, господа по периметру. Разве что уют, шлягерные мотивы и пресловутое «да-да-да» смешались с дадаизмом.
– Но дадаизм, – вставляю я в мужской разговор, – тоже принадлежит к сути немецкой культуры.
Маршевая музыка ускорена панком и доведена до вселенской печали юмором Бастера Китона, который невозможно перевести на другие языки, и все это под аккомпанемент литавр, колоколов и двухнотного баса.
Турне по деревням, разогревы в музыкальных магазинах по вечерам, почти нигде больше пятидесяти или ста слушателей, случайно среди них оказался Клаус Форманн, графический дизайнер «Битлз», и всего одна-единственная пластинка, благодаря которой их личный адрес и телефон неожиданно разлетелись по всему миру. После этого «Трио» смогли выпустить только «Туралуралу». Барабанщик спился, гитарист скончался на Майорке, выйдя на пенсию по инвалидности, а вокалист начал петь шлягеры, выдавая это за иронию.
Хозяин заведения – возможно, слегка преувеличивая, – утверждает, что это одна из величайших загадок в истории музыки и творческого вдохновения: как трое никому не известных людей из Гроссенкнетена смогли создать пластинку, на которой рок-н-ролл звучит по-немецки, причем это было сделано один раз – и больше никогда.
– По-федеративно-немецки, – назидательно добавляю я, всезнайка.
Определение ненависти в словаре Дуден слишком общее: «особенно интенсивная форма неприязни». Ненависть направлена не столько на слабых, таких как меньшинства или угнетенные, обманутые или покинутые. В первую очередь она направлена на тех, кто кажется превосходящим, иначе говоря, на тех, кого невозможно уязвить, будь то оккупанты или любимый человек, который не отвечает взаимностью. Ненависть – это не то же самое, что ресентимент. За исключением психопатов, которые видят угрозу в самой инаковости, едва ли какой-то белый человек действительно ненавидит черных; он скорее их отвергает, не доверяет им или считает их отсталыми, не хочет, чтобы они жили по соседству.
