Не хочу докучать своими проблемами знакомому, который болен раком: «Все здоровы, спасибо. Много чего произошло. Была операция. Мы отдалились друг от друга, но вместе заботимся о… бла-бла-бла». В ответ он по телефону учит меня, что такое реализм, а именно – полная противоположность какому-либо стилю: если бы после операции, химиотерапии и трансплантации стволовых клеток, то есть после примерно шести или в лучшем случае двенадцати месяцев, у тебя было бы еще один-два года покоя или хотя бы полгода, хотя бы полгода, ты бы еще немного поработал, нет, не начинал бы ничего нового, просто завершил бы начатые проекты, еще разок съездил бы с женой к морю и, главное, увидел бы, как дети подрастут на один-два сантиметра, все остальное было бы неважно – ни мочевой катетер, ни невозможность заниматься сексом, ни инвалидность, ни работа… ах, работа! – ты бы и от нее отказался, лишь бы провести эти шесть месяцев дома или хотя бы одно лето, в крайнем случае сойдет и зима, в кругу семьи, а вечером с бокалом вина сидеть в саду, и для этого маленького счастья не потребовалось бы никакого другого занятия, и, честно говоря, даже не понадобился бы этот бокал вина – да, тогда бы ты согласился на лечение, безусловно, ради этого стоило пройти через все мучения, и пусть это будет всего лишь серая зима в Берлине. Но если химиотерапия только продлит агонию и, вместо того чтобы умереть через два месяца, ты будешь мучиться – то, да, конечно, тогда ты хочешь только морфия и хорошей паллиативной медицины. Тогда даже твои дети желали бы твоей скорейшей смерти. Для того чтобы выбрать между жизнью и смертью, не нужен Бог, это не вопрос веры, а вопрос соотношения усилий и результата, почти математика.
Это всего лишь знакомый, не лучший друг, не родственник. Я слушаю его, находясь в пятистах километрах, и трезво считаю вместе с ним.
Вы думаете, что в такую жару там наверняка никого нет, а потом еще и адрес ведет далеко за город, в поселок с частными домами, среди которых развеваются немецкие флаги и стоят открытые гаражи с мотоциклами «БМВ». Вы думаете, что они обрадуются, если кто-то позвонит в дверь, и с фанфарами выдадут визу. Но уже с подъездной дорожки слышите шум и встречаете целые семьи, которые разбили лагерь перед консульством. Чувствуете запах шафранового риса из пластиковых контейнеров и разнообразных соусов. Ах, какие травы! Улыбаетесь детям, которые резвятся на разложенных во дворе одеялах среди ожидающих. Глядите на множество молодых людей, которые убедили друг друга в том, что Германия примет их с распростертыми объятиями.
Кризис с беженцами продолжается вдали от глаз общественности в одном из пригородов Бонна – соседи, вероятно, уже жаловались не раз. Среди всех наций афганцы, похоже, даже в Германии выглядят самыми потерянными, брошенными, какими-то ненужными, нежеланными, нигде не находящими своего места. Людьми без будущего. Сорок лет войны за плечами, как может быть иначе? Однако здесь, в ухоженном пригороде бывшей столицы, где их страна, когда она еще существовала, построила дом – вероятно, тихую резиденцию для посла, афганцы предоставлены сами себе, и тут царит хаос, как в каком-нибудь кабульском ведомстве. Без видимого порядка каждый отчаянно пытается пробиться к микрофону и объяснить свою просьбу одному из сотрудников, которые, словно боги, сидят за звукоизолированным стеклом. Нуждаются ли эти просители в справках, чтобы остаться здесь, или все хотят вернуться обратно?
На идущем в Константинополь пароходе, где встречаются Ильязд и Алемдар, освобожденные военнопленные толпятся вплоть до машинного отделения. Нет ни одного, кто бы остался невредим; некоторые без рук, другие без ног, без носа или без губ, и в довершение всего на пароходе вспыхивает сыпной тиф, по силе и ярости сравнимый разве что с печально известной чумой. Ильязд умоляет взявшего на себя командование Алемдара похоронить мертвых в море и доставить больных в ближайший порт, где им окажут помощь. Но Алемдар отказывается причаливать, и именно здесь война между русскими и османами предвосхищает все последующие войны вплоть до наших дней – Алемдар отказывается, потому что битва решается не только на поле боя, но и в общественном сознании: «Пусть видят все, что не только мы звери, как твердят все. А вы полагаете, что я могу отказаться от этого великолепного случая показать такую коллекцию, показать всем безносую передвижную республику? От возможности пригласить завтра корреспондентов европейских и американских газет и кинооператоров? Откажусь показать всему миру – и как можно скорее – это поучительное зрелище? Да понимаете ли вы, какое значение будет иметь эта выставка?»
