На приеме я познакомилась с министром обороны Соединенных Штатов (что только не приснится под луной). Видный мужчина, высокий и широкоплечий, в униформе, ультраконсерватор, но при этом стремящийся узнавать новое и всегда пересматривать собственные убеждения перед принятием решений. Мы заговорили об ирако-иранской войне, той первой после революции войне, о которой он – американский министр обороны! – имел лишь смутное представление. Восемь лет? Миллион погибших? «Честно говоря, я об этом не задумывался», – признался он сразу и отметил, что революция, вероятно, протекала бы иначе, цивилизованнее, если бы не война. Внезапно он вспомнил, что Ирак первым начал войну при поддержке Запада, однако напрочь забыл о сбитом иранском пассажирском самолете и о награждении виновного в этом офицера. Министр обороны Соединенных Штатов страдает от избирательной амнезии и обсуждает возможность нового нападения на Иран. Он попросил меня познакомить его с иранской точкой зрения, отвел к окну и демонстративно повернулся спиной к гостям, чтобы нас никто не беспокоил несколько минут. Как раз когда я дошла до Моссадыка, который еще накануне своего свержения при участии ЦРУ консультировался с американским послом, потому что его поколение искренне верило в Америку, к нам подошел мой отец. Мой отец, у которого было намного больше историй, чем у меня: арестованные, замученные, казненные, погибшие и покалеченные на войне в нашем ближайшем кругу. Я знала, что он не сможет найти правильный тон, он был слишком эмоционален, слишком обвинителен и, главное, слишком многословен, тогда как министр ожидал последовательного изложения, раз уж из всего множества людей, желающих с ним поговорить, он уделил время именно нам. Я решительно перебила отца, да он сам понял, что вмешался без приглашения, и решил уступить слово мне не только потому, что постарел, но и потому, что я знала правила поведения на политическом приеме, знала, как общаться на Западе, а также потому, что я была интеллектуалкой, а он – всего лишь вышедшим на пенсию инженером, с трудом говорящим по-английски. Но, продолжая говорить, я заметила его натянутую, неестественную улыбку. Я знала, что поступаю правильно, это моя ответственность, речь о нашей общей стране. В то же время я понимала, что дочь не должна обращаться с отцом как с ребенком, который мешает взрослым. Кто я вообще такая, чтобы отодвигать его в сторону – его, человека, который знал гораздо больше, чем я, сделал гораздо больше, чем я? Кто я такая, чтобы исключить его из разговора просто потому, что он мешает?
Жара меняет город, окрашивая его в новые цвета. Голубое небо стало привычным – кажется, облака теперь существуют только в фильмах, голубое небо подчеркивает, особенно ближе к полудню, что в архитектуре города преобладает серый оттенок. По ночам мерцают звезды, и полная луна, которая летом кажется еще больше, светит как никогда ярко. С каждым днем город становится все более желтым, местами цвет даже переходит в охру и коричневый – благодаря засухе и выжженным ландшафтам, которые напоминают африканские пейзажи. Полдень же практически лишен красок – улицы, магазины и даже деревья кажутся поблекшими, как на фотографиях, сделанных десятилетия назад. Потому яркая одежда горожан бросается в глаза, если, конечно, это еще можно назвать одеждой – многие раздеты, как на пляже.
Ты неожиданно замечаешь, насколько пестрым стал город. Это видно по голым рукам и ногам; кажется, что по меньшей мере половина жителей – коричневые, кремовые, желтые, красноватые или черные, и даже немцы после четырех месяцев солнца уже не такие бледные. Но самое впечатляющее – это необычно глубокий красный цвет, который накрывает город с наступлением сумерек. Особенно на Рейне, где кроваво-красное небо мягко отражается в мерцающей воде, а вместе с ним – Кёльнский собор и приветливая башня Большого Святого Мартина. На полчаса Кёльн становится самым красивым городом в мире.
На улице я встречаю свою лучшую подругу, которая некоторое время назад со смесью озабоченности и ехидства поставила под сомнение мою материнскую любовь. Одно вскользь брошенное замечание – но оно задело, выбило почву у меня из-под ног. Для примирения еще слишком рано: она слишком обижена, чтобы проявить сожаление. Мы знаем друг друга долго – дольше, чем своих мужей, детей и всех коллег, мы вместе учились в Каире, обсуждали своих возлюбленных, одалживали друг другу книги, вместе пили, спорили, танцевали, объездили полмира… Мы никогда не боялись, а если и боялись, то подбадривали друг друга. Если кто и знает меня, так это она. Может быть, она права, что не доверяет мне?
