Я вежливо здороваюсь и прохожу мимо, словно встретила не лучшую подругу, а простую знакомую. Вечером она звонит в надежде помириться; она знает, что была неправа, возможно, даже признает это, но, не считая меня свободной от зависти, видит в моем гневе высокомерие. Моя демонстративная нравственность раздражала ее еще в студенческие годы, а теперь я чувствую себя еще более уверенной в своей праведности – ни дать ни взять Жанна д’Арк. Мы не произносим вслух, но обе понимаем, что именно это чувство лежит в основе нашего конфликта. Я также знаю, что она не единственная, кто считает мою праведность лишь более изощренной формой безнравственности. Тем не менее я не сбрасываю звонок, и мы несколько минут говорим о разных пустяках. Я не даю ей возможности вставить извинение в паузах между предложениями.
Ильязд, главный герой, а возможно, и одноименный дадаист, который в 1920 году бродил по Стамбулу, оба Ильязда избрали жизненный путь «наибольшего вздора», постоянно ищут бесплодные начинания, ненужные дела и ужасаются от мысли, что «из всего этого может что-нибудь выйти». Их привязанность к Стамбулу объясняется не величием Святой Софии, а отвращением к философии, которая, по их мнению, сводится лишь к умным объяснениям: «Ислам есть сад, растущий на склоне. Не забудьте, что, кроме роз, надо сеять в нем лень. Что розы растут на солнце, что почва плодородна, что прожить жизнь в саду, лежа на солнцепеке, человечнее, чем хлопотать в городах и ломать себе голову над проклятыми вопросами. Не думайте, и проклятые вопросы разрешатся сами собой. Да будет ваша жизнь приятной и легкой».
Когда в мечети звучат пять аятов «Ляйлятуль-кадр», «Ночи предопределения» из Корана, Ильязд слышит в них образы, загадки и звуки, которые невозможно выразить логическими фразами. «В ответ на хитрейшие умствования отцов и сынов церкви, на яростные споры богословов и умников, на рассуждения вокруг и около по поводу лиц и естеств, ночь отвечала простейшими певучими фразами».
Я думаю о своей матери, которая по вечерам слушала Коран, не понимая арабского, вспоминаю веселость моих тетушек и бабушек, с улыбкой принимавших все удары судьбы, вспоминаю, как дедушка говорил, что ислам привлекателен своей простотой – он заключается в Боге, человеке и природе, его можно выучить за час: десять минут на учение, пятьдесят на молитву. Я никогда не присаживалась рядом с ними, не улыбалась в ответ на удары судьбы, не поддавалась уговорам. Я последовала за своим отцом, который верил только в свою работу и ни во что больше. Теперь я несу бремя одиночества, в котором нет даже Бога.
Мы в магазине, где продают трехколесные электровелосипеды.
– Сил у нас в ногах уже немного, – шутит продавец, когда отец безуспешно пытается провернуть педали, и меняет режим, чтобы электротяга включалась не после половины оборота педали, а чуть раньше. – Но четверть оборота мы осилим, да?
Меня с самого начала раздражает его тон, это «мы» звучит так, будто он обращается к глуповатому ребенку.
– Ну вот, мы справились. А теперь нужно рулить, мы же не хотим наехать мне на ногу.
Как бы сильно продавец ни хотел продать трехколесный велосипед, он считает, что мой отец слишком стар, чтобы научиться на нем ездить, что не только ноги у него уже слабы, но, что еще хуже, и разум уже не так ясен. На самом деле мой отец просто растерян. Я бы тоже выглядела неуклюжей, если бы мои ноги едва держали меня при ходьбе, а последний раз на велосипед я садилась лет семьдесят назад – в Германии у отца никогда не было времени, а тут еще кто-то разговаривает с тобой так, будто ты в маразме.
– Ваш отец вообще понимает по-немецки? – спрашивает продавец на полном серьезе, пока отец наконец едет вперед и даже пробует развернуться метров через двадцать.
Я резко кричу отцу на фарси, чтобы он не переставал крутить педали прямо перед заездом на бордюр, иначе мотор выключится.
– Мне страшно, – тоже на фарси отвечает отец, и в его голосе действительно звучат детские ноты.
Не реагируя на тон продавца, уверяю отца, что трехколесный велосипед никак не может перевернуться. Но теперь велосипед стоит прямо перед бордюром, и, чтобы двигатель снова включился, нужно сначала разогнаться. Откатываю велосипед на метр назад.
– Ему придется долго тренироваться, прежде чем его можно будет выпускать на улицу одного, – говорит продавец, который с самого начала догадывался, что с этим стариком сделка не выгорит.
«Трагедия старости не в том, что ты стар, а в том, что по-прежнему считаешь себя молодым», – цитирует Грин 11 июня 1990 года Оскара Уайльда; он не верил, что эта фраза с каждым днем будет для него становиться все более актуальной.
