Да, мне нравится образ ребенка, которым Юнгер когда-то был, которого он воскрешает в своих воспоминаниях, но которым он уже не является, того ребенка, который мог потеряться в простых, бесцельных играх. «Самая большая психологическая ошибка, которую совершили по отношению ко мне, – это сочли меня взрослым, – записывает Грин в возрасте 94 лет. – Это ключ ко всему моему творчеству». Среди взрослых Юнгеру ближе всего те, кто с увлечением занимается чем-то, не приносящим никакой пользы: страстные коллекционеры, шахматисты-любители, фанатичные филологи, добросовестные садоводы и люди вроде Дитера Х. Штюнделя. Важен не сам объект увлечения, будь он малозначительным или великим, мирским или религиозным, а само состояние восторга.
Якобу Беме было достаточно взглянуть на оловянный сосуд, чтобы почувствовать всю любовь Бога. Такое случается, потому что даже в самом неприметном, банальном предмете заключено все. Но это не произошло бы, если бы сосуд был серебряным, бронзовым или железным. Божественное проявляется повсюду, но ни в одной книге не сказано, когда, где и под каким углом это произойдет для того единственного сердца, что бьется в твоей груди. Для Якоба Беме этот сосуд мог быть только оловянным. Неудивительно, что Оффенбах, который принадлежит к числу искателей восточной мудрости, больше всего среди произведений Юнгера любит «Рискующее сердце»: «Вера, благочестие, отвага, подверженность вдохновению, привязанность к чему бы то ни было, короче говоря, все, что резко отвергается нынешним временем как глупость, – всегда, когда бы мы это ни почувствовали, легче дышится, пусть и в ограниченнейшем кругу».
То, что Юнгер пишет о политике после 1945 года, оказывается даже сложнее для восприятия, чем его дневники времен войны. Несмотря на то что он старается придерживаться основ конституционного порядка, поддерживать связи с Западом и Бундесвером, его проза становится настолько помпезной и скованной, что хочется бросить ему в лицо его собственные слова: «Стиль зиждется на справедливости». Однако там, где Юнгер действительно увлечен, его проза оживает, становится пластичной, быстрой, дерзкой, даже вызывающей, а идеи кажутся намного мудрее, чем когда он пытается подвести итоги своей жизни. Даже о смерти, кажется, он знал в молодости больше: в «Рискующем сердце» он описывает переход в иной мир с такой точностью, будто, подобно Петеру Надашу, однажды умер и воскрес. Описывает, как отдалялся от окружающих, как смотрел на себя сверху, пока близкие целовали его чело, как исчезала боль, а перед глазами проносились воспоминания, но скорее их суть, нежели сами образы. Описывает утрату пространства и времени, воспринимаемую как освобождение.
Лаконично, пусть и в восторженных словах, с дерзкой трансцендентностью, Юнгер описывает тот же процесс, что и Надаш в своей «Собственной смерти», и добавляет еще одно наблюдение: «Как ребенку даны органы, облегчающие рождение, так и человек имеет особые органы для восприятия смерти, развивать и усиливать которые – задача богословской практики. Где это знание блекнет, там распространяется своего рода идиотизм в отношении смерти, обнаруживаемый как в возрастании слепого страха, так и в не менее слепом, механическом презрении к смерти» [83].
Меня не было рядом, когда умерла моя мать; по прикидкам врача, который констатировал ее смерть, я опоздала на двадцать-тридцать минут. Ее кожа была еще теплой, не успевшей побледнеть. Никаких признаков борьбы – напротив, она спокойно лежала на спине, правая рука с расслабленными пальцами покоилась на животе, левая мирно лежала рядом с телом, а морщины чудесным образом исчезли с ее лица. Уже последние два-три дня она говорила с нами, словно издалека, обращаясь по очереди к каждому из нас, и тех, кто был далеко, она просила позвать к телефону, чтобы еще раз услышать их голоса. Это было прощание, которое, после долгой борьбы за жизнь, казалось, давалось ей удивительно легко. Она уже не понимала наших шуток. Взгляд, который она бросила на нас, когда мы пожелали ей спокойной ночи, и рука, которой она махнула нам, когда мы выходили из комнаты, были лишены страха. Она отправилась в путь с любопытством. Теперь я знаю, я уверена: это было удивление ребенка, неожиданно возвращающегося домой к матери. Серен Кьеркегор, процитированный Грином 23 июня 1975 года: «Бог существует. Так сказал мне отец. Значит, так и есть».
Я думала, что его отец уже рассказал ему все – от обморока на улице до пробуждения в реанимации. Но теперь я понимаю, что его еще можно удивить.
– Я? – спрашивает он, словно не может поверить. – Что, правда?
