Как мы нашли это уединенное место? Горы оказались непроходимыми для арендованного автомобиля; спустя час блужданий и неожиданного везения – ни одно колесо не лопнуло, днище машины не пострадало – даже я, для которой любое возвращение назад воспринимается как поражение, признала необходимость отступления. Вернувшись на побережье, мы заметили маленький, от руки написанный знак у проселочной дороги: «Пансионат на пляже». Я убеждаю себя, что поездка в горы была ненапрасной. Почему? Потому что, если бы мы заметили этот знак утром, когда не искали место для отдыха, мы бы просто проигнорировали его. Тем не менее после этого меня все же сместили с должности руководителя поездки.
Жюльен Грин не всегда призывал христианский мир противостоять исламу. В октябре 1977 года, незадолго до революции, которая сделала ислам политической силой в глазах Запада, Грин пережил в Иране глубокое религиозное потрясение, нечто вроде эстетического восторга, охваченный божественной одержимостью. Мечеть Шаха в Исфахане представилась ему словно сошедшей с небес: «Мне кажется, нигде так глубоко не поняли значение и ценность пустоты, как на Востоке. Разве что западные мистики, такие как Сузо и Экхарт, могли оценить ее так же высоко. Пустота здесь существует, чтобы уловить Бога. Бог повсюду. С какой силой здесь вера передает это чувство уверенности – это просто завораживает. Почему у нас, на Западе, нет такого стремления к неизвестному, как в исламе? Тогда у нас не было бы этих печальных споров в церквях, возникающих из-за политики. Никогда я не чувствовал себя настолько глубоко верующим, как в этом уголке мира; абсолютное действительно заразительно». На следующий день, посетив Пятничную мечеть, Грин написал: «Здесь чувствуешь, если можно так выразиться, божественность Бога. Кажется, что ее можно вдыхать и можно лишь трепетать – несмотря ни на что. Она поднимается из земли и окутывает нас. Что со своей верой сделали мы, мы, бедные западные люди, которые едва ли способны ей по-настоящему следовать?»
Однако всего через три месяца началась революция, и Хомейни изгнал шаха, положив конец двум с половиной тысячам лет монархии. Часто говорят, что враждебность основывается на незнании, но страх Грина перед исламом возник не из-за незнания, а, напротив, из-за знания и восхищения. «Эта безмятежная спокойная уверенность не должна нас вводить в заблуждение, – пишет Грин 13 октября, все еще находясь в Иране. – Это старый Восток, который угрожает нашему западному миру, полному неопределенностей».
То, что великие державы называют настоящей политикой, жертвуя правами человека ради своих интересов – как это произошло в Дохе при взаимодействии с талибами, – в конечном итоге неизменно оборачивается против них самих. Возможно, Грин опасался ислама, потому что всю жизнь вглядывался в человеческую душу. Он знал, из каких темных глубин поднимается ненависть, как это показано в его «Левиафане» или «Адриенне Мезюре». В отличие от секулярного общества он сразу осознал, что для Востока и Америка, и Советский Союз принадлежат к христианскому миру. В январе 1980 года, когда пятьдесят тысяч русских оккупировали Кабул, Грин предсказал, что непосредственным результатом этого кризиса станет объединение всего ислама против всего Запада. С точки зрения Грина, человека, пережившего обе мировые войны, это могло означать только одно – угрозу Третьей мировой войны в Афганистане. И разве он не оказался прав? Спустя сорок лет афганцы все еще находятся в эпицентре этого конфликта. Мир не ограничивается Европой – поле битвы может располагаться и в двух тысячах километрах к юго-востоку и распространяться оттуда все дальше и дальше: Сирия, Ирак, Ливия, Йемен, Ливан, Мали, Кашмир, Сомали, Нигер, Алжир, Узбекистан, Чечня, Нагорный Карабах, Украина и, как всегда, Иерусалим. Как Восток в начале Второй мировой войны, мы можем оказаться на периферии, где все еще кажется спокойным, даже если уже происходят первые теракты и лодки с беженцами прибывают одна за другой.
