Перед тем как лечь спать, я просматриваю письма за день и невольно переключаюсь на сохраненные сообщения. Каким только мыслям не предавался Оффенбах, когда я объявила ему о своем замысле! В начале года он даже считал возможным, что начнется война. Ему представлялось, что мое алфавитное путешествие будет запечатлевать события, которые потрясут мир, и с нетерпением ждал, чтобы узнать, как будут выглядеть проблемы Европы из того далекого уголка, где я случайно окажусь. В то же время он думал, что, возможно, было бы лучше, если бы ничего особенного не произошло, если бы этот год оказался таким же, как многие другие, когда дни проходят один за другим. Но больше всего его, как знатока и поклонника Жюльена Грина, интриговало то, что даже я сама не буду знать, куда меня приведет следующая страница. «Я пишу свои книги, чтобы узнать о том, что в них написано», – говорил он. Даже сейчас, когда уже приближается осень, война все еще может начаться. Но вероятно, меня не заинтересуют даже бомбы, падающие на Тегеран, потому что я нахожусь в «слепой зоне». Об этом Оффенбах не подумал, когда подбадривал меня.
Помощница по хозяйству, которая поливает цветы, когда мы в отъезде, купила к нашему возвращению сыр и фрукты – в том числе груши. Ни я, ни мой сын не едим груши, притом что я принципиально поддерживаю местных фермеров. Но вкус не подчиняется принципам, и мой экологически сознательный сын проявляет удивительную непоследовательность, когда ему предлагают что-то полезное, но невкусное. Выбросить груши тоже противоречило бы моим принципам, и я уже представляла, как они будут лежат в корзинке для фруктов, пока не начнут гнить, после чего их наконец можно будет с чистой совестью выбросить.
Но сегодня я набралась смелости и нарезала грушу в мюсли. Я надеялась, что сын ничего не заметит, но, к моему удивлению, он не только заметил новый ингредиент, но и нашел его вкусным. Груши, возможно, не станут нашим любимым фруктом, но теперь я могу их покупать.
Сегодняшний день оказался тем днем, когда при всем многообразии ярких фруктов мы заново открыли для себя грушу – с ее вкусом, консистенцией, похоже на что-то среднее между яблоком и абрикосом, неповторимым ароматом и скромным цветом. Мелочь для человечества, но значительное событие для меня: груша вернулась в мою жизнь.
Просматривая почту, решаю дать шанс всем неизвестным авторам на букву
Я недолго думаю, с чего начать: я, конечно, могла бы заметить и сама, что Ave является анаграммой Eva. Междометием, которым ангел приветствует Марию в средневековой интерпретации, называя ее как бы восстановленной Евой. На возражение, что ангел не говорил на латыни, Оффенбах отвечает, что в области священного случайностей не бывает: «Это объясняет то рвение, с которым в Средние века изучали даже малейшие детали Писания, пытаясь найти символику в самых простых именах, и делали это с таким вдохновением, что любые обвинения в искусственности кажутся неуместными».
Каждый раз, когда я читаю такие вещи, как труды Чорана, Сальвадора Эсприу, Жюльена Грина или последнюю – возможно, действительно последнюю – рукопись Оффенбаха, меня охватывает горечь. Горечь от того, что идеи, явления и подходы, которые издавна и повсеместно были важны для человечества, сегодня совершенно утратили свою значимость в нашем мире, особенно в ставшем пуританским исламе. Мне кажется странным даже просто цитировать их, хотя, например, мариологию как раздел богословия, осовременив, можно использовать в феминизме. Но если бы я сегодня заговорила об алхимии – теме, которую Оффенбах поднимает в своей рукописи, – меня бы сочли по меньшей мере чудачкой.
Ни в одной статье, ни на сцене, ни в романе, ни на выставке духовное не обсуждается иначе, чем с иронией или через призму фундаментализма и насилия. И это не ново: уже 22 июля 1973 года Жюльен Грин сетовал: «Говорить о Боге следует с крайней осторожностью, ибо можно оказаться под подозрением в „святости“, что в наше время совершенно неприемлемо. Я отмечаю это, потому что такие наблюдения дают представление о низменности нашей эпохи».
