Я придумала для нас другое путешествие, в которое поехала бы вся родня – его дедушка, тети с их семьями, а также его друзья, если он захочет. Мы сделаем пересадку в Каире и ночью прибудем в Асуан, откуда на лодке переправимся в отель на острове. Нас будет окружать неожиданная тишина, как будто не прошло двести лет с тех пор, как проводились экспедиции, или как будто последние сто лет страна не модернизировалась. Приятный прохладный воздух пустыни ночью, пальмы, округлые скалы, руины на берегу, выделяющиеся как тени на фоне освещенных луной гор. А вокруг – река, текущая так спокойно, как будто ей нет дела до суеты людей, животных и растений, которых она питает жизнью. Уже через несколько минут на Ниле сердце успокоится.
Его отца я к родне уже не причисляю.
Речь Гиммлера в Познани – вещь, разумеется, известная. Даже Петер Надаш упоминает ее, пусть и вскользь, указывая на то, как часто цитируется саможалостливое замечание о том, что физическое уничтожение европейских евреев было якобы тяжелой ношей для солдат. Тем не менее любопытство берет верх, и, раз уж мы все равно ждем, пока нас вызовут, я беру у сына его новый смартфон, чтобы послушать речь Гиммлера в оригинале – через наушники, словно втайне от всех, рядом с больным ребенком. Только мать может позволить себе быть такой безумной.
Оказывается, на самом деле речей две, а не одна – этого я не знала. Помимо знаменитых фраз о том, как тяжело на сердце у солдата СС, когда он видит сотни и тысячи трупов, есть и другие, менее эффектные отрывки, которые пугают еще больше, потому что в них ощущается определенная искренность. Искренность. Человек, такой как я, которого лучшие друзья упрекают в том, что он никогда не показывает слабости, не должен быть слишком удивлен. Искренность жертвы сохраняется в душе преступника в форме угрызений совести.
Например, Гиммлер говорит о необходимости казней дезертиров, дефетистов и подрывников боевого духа – то есть немцев, которых он считает ценным расовым материалом. «Нам ведь на самом деле не так уж важно, что мы кого-то убиваем, – говорит он с такой наивностью, что начинаешь верить, что по ночам ему тоже бывает трудно спать. – Когда я стал министром внутренних дел рейха, все говорили (потому что это очень легко сказать): „Господин, действуйте решительно, будьте тверды. Немецкий народ ожидает от вас чрезвычайной твердости“. У меня твердости достаточно, мне не нужны напоминания. Легко сказать, но: смертный приговор означает безмерное страдание для всей семьи, означает бесчестие имени, которое раньше было честным. Представьте, каково будет сыновьям и внукам, когда позже скажут (вы всегда должны смотреть в перспективе десяти-двадцати лет после войны): „Отец сего семейства был обезглавлен за измену родине в великой войне, которая решала судьбу германской нации“. (В далеком будущем все, что мы делаем сегодня, будет считаться героическим. Все человеческие, слишком человеческие стороны будут забыты. Все трусы уже умерли, и в конце концов каждый будет считаться героем.) Такая семья будет опозорена на веки вечные. Я знаю. Я знаю, как это тяжело, и поэтому стараюсь ограничить необходимые воспитательные меры».
Вскоре Гиммлер понижает голос, чтобы затронуть очень сложную тему, которую нельзя обсуждать публично, я впервые замечаю фразы, предшествующие его похвале «за порядочность», с которой уничтожают евреев. Уже тогда у Гиммлера можно услышать то, что и сегодня повторяет каждый расист: конечно, это не касается всех. «Нет, обо всех, – говорит он, и я почти благодарна, что Гиммлер не скрывает этой лжи. – Это из тех вещей, которые легко произнести: „Еврейский народ будет уничтожен, – говорит каждый член партии. – Все ясно, так записано в нашей программе: устранение евреев, их истребление – это мы и делаем“. А потом приходят все эти добропорядочные восемьдесят миллионов немцев, и у каждого есть свой порядочный еврей. Конечно, остальные – свиньи, но этот один – хороший еврей».
Каждому, кто выглядит иначе, верит в другое или любит людей своего пола, знакома фраза: «Конечно, речь не о тебе. Против тебя лично я ничего не имею, я говорю о тех, кто…» – однако тот факт, что ты тоже относишься к «другим», не воспринимается расистом как противоречие. В противном случае он перестал бы быть расистом.
Я вспоминаю об этом, потому что недавно прочитала в газете, как один правый упрекнул другого за то, что он говорит как нацист. Я случайно знакома с этим «другим» – однажды после одного ток-шоу у нас состоялся серьезный разговор, и я поверила его заверениям о том, что он не имеет в виду всех иностранцев и что у него есть друзья-иностранцы. Но это не делает его меньшим расистом. Возможно, он хороший парень, но, когда доходит до дела, он все равно ваш враг.
