Я нашла этот номер в интернете; госпожа такая-то ведет тренировки по настольному теннису для молодежи в ближайшем клубе. Вела. Имя не указывало на возраст, но я предположила, что она была дочерью этого старого человека, а не его женой – в конце концов, тренеры должны быть спортивными, а голос мужчины звучал так, словно ему далеко за восемьдесят. К тому же в его голосе чувствовалась бездна печали и усталости, что невольно заставило меня представить его опечаленным отцом, а не вдовцом.
Хотя, быть может, вдовцу еще тяжелее справляться с повседневностью. Потерявший ребенка человек, как правило, все еще имеет жену, других детей, жизнь, друзей и работу, которая отвлекает его от горя. А вот пожилой человек, потерявший свою любовь, часто остается совсем один.
– Так уж оно и есть, – сказал мой отец только позавчера вечером. – Ты не хочешь умирать, но чем дольше живешь, тем больше людей вокруг умирает. И каждый раз, когда стоишь у новой могилы, мысль о смерти становится легче. Это простая арифметика, чистая математика.
После того как несколько поздних ночных сообщений лишили меня сна (их подлость заключается в том, что их отправляют так поздно), я берусь за чтение эссе Петера Надаша и обращаю внимание на его утверждение, что все, что делает писатель в течение дня, должно быть подчинено его писательству. Ах, правда? Сам Надаш говорит, что никогда не ложится спать ни слишком поздно, ни слишком рано и старается контролировать, насколько глубоко «неизбежные влияния внешнего мира» проникают в его сон или бодрствование. Как будто это всегда в твоих руках – остановить эти влияния на уровне эпидермиса или позволить им проникнуть до самого костного мозга! Надаш написал целую книгу, возможно, одну из своих самых значительных, о том, как он беспомощно наблюдал, пока у него отнимали и возвращали дыхание. Однако то, что позволило ему так точно описать собственный инфаркт и что является ключом к его богатой памяти и точности воспоминаний, – это способность интерпретировать свои сны уже во время сна и так прочно закреплять их в памяти при пробуждении, что они никогда не забываются. Каждое утро он проводит первый час в классическом анализе, в разборе и переосмыслении сознания. Для этого он садится у окна и пристально смотрит на одну и ту же точку: «В то время как снаружи люди начинают суетиться, у меня же царит наивысшая степень событийного покоя».
Конечно, сейчас я нахожусь в состоянии крайнего напряжения. Мое сердце разрывается от страха, от сострадания, от ужасающих образов толпы беспомощных людей, которая, должно быть, окружала моего сына, от сирен, машин скорой помощи, запыхавшихся санитаров в коридорах университетской клиники, чьи сердца, как и мое, разрываются от боли. Паника, преследовавшая меня днем и ночью в реанимации, никогда меня не отпустит, и никакие якоря здесь не помогут. Но рассказывать об этом всерьез или использовать в своих текстах я, вероятно, никогда не смогу.
Возможно, мне придется признать, что с самого начала я выбрала неверный путь, чтобы продвинуться в литературе. К сожалению, я, скорее всего, принадлежу к тому типу людей, как Петер Альтенберг, который растрачивал свою жизненную энергию впустую. Надаш утверждает, что «невозможно научиться писать, если просто начать писать». Автор должен подчинить свой повседневный распорядок этой единственной цели задолго до того, как будет написано первое предложение. В таком случае семья становится ненужной, потому что ее влияние неизбежно вызывает у тебя учащенное дыхание. В сущности, даже настоящая любовь становится помехой. Я сейчас радуюсь, если у меня есть хотя бы один час в день, и тогда я хватаюсь за первую попавшуюся мысль, лишь бы это не были уставшие глаза моего сына. До размышлений я дохожу, если вообще дохожу, только во время пробежки, но даже тогда часто лает собака.
Например, вчера вечером, посреди пробежки, я вдруг задумалась: быть может, мой долг – несмотря на книги и все остальное, участвовать в общественной жизни? Ну, когда мой сын снова сможет бегать, смеяться и спать, как прежде. Быть может, стоит заняться чем-то в театральной сфере или попробовать себя в роли депутата парламента, потому что простого наблюдения уже недостаточно.
Недавно я читала у Петера Надаша, что за свою жизнь он трижды становился свидетелем политической регрессии и видел, как лучшие умы трех поколений покидали страну. Теперь, когда ему почти восемьдесят лет, он, вероятно, станет свидетелем четвертой регрессии, где одни будут танцевать, а другие – корчить гримасы. «Регрессивное мышление характеризуется крайним упрощением: оно не учитывает все причины и следствия в их совокупности, а фиксируется на одной-единственной причине, игнорируя всю систему условий».
