«Шесть человек в разноцветных униформах пытались удержать мою мать в ее буйстве. Она кусалась, царапалась, била их и кричала так громко, как я никогда не слышала. Нечеловеческое и отвратительное зрелище. Из чьей-то руки – в этом сплетении тел я не могла понять, чей именно, – текла кровь. Я стояла в дверном проеме. Мама заметила меня раньше остальных и замолчала. Я метнулась в сторону. Она закричала: „Мифти!“ Не успела я покинуть квартиру, как она выбежала из своей комнаты и встала передо мной. На ней был ярко-синий полиэстеровый свитер и грязные трусы, которые сползли так низко, что присутствующие не могли не видеть ее лобковые волосы».
Три года спустя рассказчицу вызывают в комнату, окрашенную в горчично-желтый цвет, где врач открывает ей «совершенно новую сторону человеческой жизни». «Когда он произнес, что теперь я осталась одна, повернула голову вбок и уставилась в темноту за окном. Тот факт, что ее смерть добавила в мое восприятие этот уровень тьмы, – слишком высокая цена за фразу: „Моя мать ушла из жизни, когда мне было тринадцать“. Однако эта фраза – все, что у меня осталось. У меня нет ни близких людей, ни любимого занятия, ни матери; у меня, по сути, осталась только эта фраза».
И так далее: отец, который из Тель-Авива присылает только СМС, наркотики вплоть до героина, апатия, сорок два пропущенных звонка, недели без сна, недели без душа, днем она слонялась по улицам, словно нищенка, ночью скиталась по клубам, открывая для себя «обратную сторону веры», которая «не неверие, а скорее невежество и безразличие». Ужас, пережитый по вине матери, пугает иначе, чем холодное равнодушие, с которым ее лучшая и, возможно, единственная подруга на кухне своей коммуналки сообщает о смерти отца. Эта сцена описана удивительно просто: «Достаю из холодильника виски и сажусь на колени к Офелии – четвертого стула на кухне просто не было. В воздухе пахнет гашишем, жареной форелью и потом». Ночью Офелии позвонили и сказали, что ее отец скончался от рака кишечника. Она показывает мне на своей цифровой зеркалке несколько своих снимков, которые сделала.
Роман «Сбитый аксолотль» имеет мало общего с поп-литературой – разве что розовая обложка, персонажи и некоторые сцены, и я задаюсь вопросом: что же поняли те, кто раздувал этот хайп? Ведь люди, которые действительно могли бы понять эту книгу, после шумихи просто не стали ее читать. Они могли бы обнаружить роман воспитания, который в соответствии с немецкой традицией воспринимает смятение как нечто метафизическое. «Она на меня не смотрит», говорится о богине, перед которой главная героиня преклоняет колени, скрестив запястья за спиной. «На самом деле она не смотрит ни на кого. Она не говорит с собой и не имеет собеседников. Ее слушает некая более обширная, но все же уникальная сущность, что-то переменчивое, почти всеобъемлющее. Словно все, чем я была до этого момента, перед ней превратилось в „мы“ – в присутствие и общую силу единого духа. Я чувствую себя одновременно большим и меньшим, чем я есть. Но точно большим, чем все люди.
В этом „мы“ соединены земля, сила стихий, какое-то другое небо; здесь ощущается благородство и покой, но также горечь мрачной необходимости.
Все это – „я“ перед ней, а она кажется почти ничем».
Разве это сильно отличается от размышлений Жюльена Грина, который в сороковых годах уже пребывал в своей набожной фазе? Ничто так не ведет нас к истине, как чувство пустоты, от которого не спасут ни уютная квартира, ни музыка, ни книги, ни общение. Пустота остается непреодолимой, несмотря на все эти радости, и поражает все вокруг смертью. Тем не менее именно эти прикосновения к пустоте учат нас тому, что единственная возможная реальность – это Бог. «Мы знаем это, но знание должно глубоко проникнуть в наши сердца», – записывает Грин 19 июля 1947 года. За год до этого, 14 июня 1946 года, он пишет: «Некоторые люди извлекают из плотских грехов уроки, которые иначе они бы никогда не усвоили, и я говорю не только о страсти, но и о более широких вещах. Опыт физической любви выходит далеко за пределы самого тела; он охватывает целый мир, где тесно переплетаются добро и зло. Мои слова могут показаться восхвалением удовольствия, однако это вовсе не было моей целью. Мне довелось встретить очень чувственных людей, как мужчин, так и женщин, у которых чувство человечности было значительно глубже, чем у явно добродетельных и невинных душ. Познание, в плотском смысле, как говорится в Библии, – это не пустое слово».
