Мысль о том, каким благословением порой бывает способность писать, я вчера не закончила: к концу абзаца я забыла, что хотела вернуться к тому дню, когда должна была лететь в Афганистан. Тогда, чуть больше двух месяцев назад, я сожалела о том, что отказ от поездки может омрачить нашу с Даниэлем дружбу, ведь иначе и быть не могло. В тот же день я отправила ему письмо в Кабул – и произошло обратное. После того как Даниэль прочитал о моем чувстве вины – о чувстве, которое я не смогла бы выразить словами, не смогла бы даже толком осознать, – наша дружба обновилась, стала крепче, глубже, стала такой же живой, как прежде. Легкая напряженность и настойчивость в его сообщениях – и в моих ответах – постепенно превратились в тепло и привязанность, которую такие «холодные» люди, как мы, редко показывают друг другу, разве что перед лицом смерти; простой болезни для этого недостаточно. Даниэль признался, что был «тронут» – слово, которое он, скорее всего, использует нечасто. Эти несколько строк открыли пространство не столько для чувств, сколько для общения. И то же самое произошло с моим сыном, который долго сжимал меня в объятиях после того, как утром прочитал мое письмо. Когда человек может объясниться, он на время освобождает других от их одиночества.
На Рейне меня начинает преследовать маленькая и, надо сказать, миленькая собачка – скорее всего, терьер или что-то такое. Шерсть торчит во все стороны, поводок волочится по земле. Хозяйка рассыпается в объяснениях и говорит, что щенку всего три недели и они все еще учатся гулять.
– Вы хоть знаете, как часто собаки нападают здесь на бегунов? – огрызаюсь я в ответ, и с каждым словом мне становится все более стыдно – существо, которое я буравлю взглядом, выглядит безобидным донельзя. Щенок испуганно прижался к земле и вытянул лапы вперед, словно умоляя о пощаде.
– Мне очень жаль, – говорит хозяйка, хотя, скорее всего, она считает меня истеричкой, раз я испугалась такого крохи. Ни она, ни ее собака никогда не поймут, что я вовсе не их имею в виду, не их лично. Точно так же, как я не понимаю, когда расист уверяет, что ничего не имеет против лично меня.
Продолжаю бежать и на узкой тропинке обгоняю другую, более крупную собаку, которая от неожиданности бросается прямо мне под ноги. Ее хозяин извиняется, хотя на самом деле это я тихо подкралась к ним обоим. Поэтому я тоже вынуждена извиниться.
Душ, потом звонит подруга, с которой мы снова лучшие друзья, я упоминаю о своем визите к психотерапевту, и она рассказывает, что в студенческие годы несколько месяцев страдала депрессией, о чем я слышу впервые. Ей не помогли ни таблетки, ни психотерапевты, а спас – кто бы вы думали? – пес, точнее, сенбернар одной старушки-миллионерши с деменцией, за которой подруга присматривала летом. Каждое утро пес тащил ее в лес и, когда она впадала в уныние во время долгих прогулок, держался рядом, почти прижимаясь к ней. Пес чувствовал, что его молодая хозяйка нуждается в поддержке, и делал все необходимое для борьбы с депрессией: вытаскивал ее из постели по утрам, побуждал к длительным прогулкам на свежем воздухе, давал цель, когда моя подруга считала, что жизнь больше в ней не нуждается.
Нельзя знакомиться со своими врагами, если хочешь оставаться враждебным.
Это настоящий ад. В своем дебютном романе Хегеманн не упускает ничего, почти маниакально она движется навстречу ужасу, всегда на пределе языковых возможностей, создавая «бесконечную спираль подавляющих эмоций, доминируемых состраданием и смутными очертаниями, которые начинают проявляться после травматической одиссеи через расширение сознания». Что это такое? Изнасилование несовершеннолетней, находящейся под наркотиками, и ей это нравится: «Самое ужасное то, что мое тело вновь и вновь испытывает оргазмы». Едва она приходит в себя, ее охватывает безысходность, «и приходит мысль о бабушке, которая звонит, чтобы сказать, что львиный зев был любимым цветком ее дочери, которая умерла, хотя дети не должны умирать раньше своих родителей». Перегрузка как жизненный опыт: когда скорая помощь и две полицейские машины впервые останавливаются перед домом, рассказчице всего десять лет. В соседней квартире, куда ее сначала приводят, она вместе с соседским ребенком, «который на год старше, но, увы, на двадцать лет отстает в развитии», слушает радиопостановку о двух девочках, которые больше всего на свете любят верховую езду. Когда она наконец возвращается домой, запах кала и рвоты встречает ее еще в подъезде. Детские фотографии сорваны со стен, мебель разбита. «И так далее», – хотелось бы сказать, но нужно прочитать сцену с матерью-алкоголичкой, чтобы понять, что рассказчица называет адом. И представить, что ваше собственное дитя оказалось в этом аду.
