Как и у мистиков, изгнание из рая становится причиной тоски, которая пронизывает всю книгу, – тоски по возвращению в материнскую утробу, тоски по смерти, по исчезновению собственного «я». Однако если у мистиков это происходит через созерцание, то здесь – через коллективное одурманивание, когда «среди толпы неконтролируемо блуждающих полинаркоманов ты наконец перестаешь быть человеком и превращаешься в расплывающееся пятно общей массы». Основной принцип романа Хелены Хегеманн «Бунгало» – слова Элиаса Канетти о новой религии, которая собирается из обломков прошлого. Куда больше они подходят к «Сбитому аксолотлю», ведь во время рейва на сцену выходит не кто иной, как сам Бог, и он не подвергается иронии: «Только теперь я замечаю, что ни у кого здесь нет лица. Это световой трюк, сложный, но загадочный: ни у кого нет лица, царит безграничная анонимность. Значит, речь идет о Боге. Только на этой вечеринке можно быть анонимным, ты становишься анонимным, только когда становишься Богом». И сразу в следующем абзаце темная комната становится огненным испытанием, секс – наказанием, и цитируется предупреждение Евсевия Кесарийского: «Горе тому, кто должен пережить ад, чтобы в него поверить». Звучит на удивление серьезно, вдумчиво и мудро, даже для более опытной писательницы. Откуда у нее такие мысли? В пятнадцать-то лет? Определенно не из книг. Слушая своего сына, я порой задаюсь вопросом: кто сейчас говорит? Не он, не ребенок, не подросток – через него говорит кто-то другой, более взрослый. А в следующий миг или на следующий день он снова становится самим собой или тем, кем я его считала, и в самые тяжелые минуты я уже не знаю, что правда. Когда героиня Хегеманн потеряла всякую опору, ей было столько же лет, сколько ему. Она пишет, что теперь верит в ад.
После обеда у меня неожиданно появилось три свободных часа, потому что сын после школы решил заняться чем-то другим, а не провести со мной остаток моего дня рождения. Я не могла придумать, что почитать или написать, и мои мысли возвращались к тем временам, когда он был болен, и ко всем годам с его рождения. У меня появилось ощущение, что я стала для него обузой, что ему теперь тягостно находиться рядом со мной, потому что мое присутствие напоминает ему о болезни и моей постоянной тревоге. Я чувствую себя отодвинутой в сторону, как если бы меня отверг любимый человек. За завтраком я не знала, что сказать, кроме обычных вещей, о которых принято говорить в день рождения, и он был еще менее разговорчив, что совсем не помогало. Все, что мне приходило на ум, так или иначе касалось его болезни и выздоровления, а он больше не хочет это слышать, это его раздражает, я его раздражаю. Внешне мы оставались вежливыми, он тоже, но внутри ощущали усталость друг от друга или что-то в этом роде. Он бы, наверное, назвал это иначе, а матери не положено быть уставшей от своего ребенка. Нет, это не может быть причиной того, что наш разговор казался таким тяжелым, как свинец. Все, что я могла сказать, казалось либо терапевтическим, либо тщеславным и самолюбивым, как если бы я говорила: «Где бы ты был без меня? Если бы ты знал, сколько я для тебя сделала…»
И вот я сижу за столом, удивляясь тому, что вообще оказалась здесь, и вместо радости ощущаю лишь недовольство. Смотрю в окно, и с каждой минутой моя грудная клетка сжимается все сильнее. Уже хочется разложить футон, уставиться в потолок или закрыть глаза – лишь бы время прошло, как это обычно бывает, когда я даже не могу заставить себя выйти на прогулку. Но вместо этого, не осознавая как и зачем, я начинаю писать письмо. Сначала обращение, потом просто констатирую, что сегодня мой день рождения – самое банальное, что можно сказать. И вот одно предложение за другим начинают складываться в длинный текст: второе, третье, четвертое, затем пятое, шестое, седьмое предложение и так далее, и вдруг я понимаю, что слова, которые я не смогла выразить за завтраком, теперь находят свое выражение на бумаге. Снова думаю, каким благословением порой бывает способность писать – находить слова, даже если не знал, что хочешь что-то сказать. Слушать, записывать и иногда подписывать своим именем.
