На 161-й странице Анатолий Приставкин снова говорит «мы». Ночью дети покидают клуб своей колонии после взрыва, от которого стены содрогнулись, а штукатурка посыпалась с потолка. В темноте они машинально пригибаются или бросаются на пол, услышав снаружи стук копыт, ржание лошадей и гортанные крики. Наконец наступает тишина – тяжелая, гнетущая тишина, и через некоторое время приходит в себя директор. Он приказывает выходить по одному, и сам идет впереди, выставив перед собой портфель, как щит. О партизанах раньше не говорили, никто не упоминал, что в Чечне они есть, но дети уже слышали о бандитах, которые бродят снаружи. Несмотря на это, они оставались наивными и беззаботными, впервые в жизни сытыми и не думали об опасностях. Даже бандиты казались им игрой, приключением. Война приучила их бороться за свое существование, но вовсе не приучила их к ожиданию смерти, и потому страх перед смертью они познают только сейчас.
«Но ведь это слова, – добавляет Приставкин. – Слова, написанные через сорок лет после тех осенних событий сорок четвертого года. Возможно ли извлечь из себя, сидя в удобной московской квартире, то ощущение беспросветного ужаса, который был тем сильней, чем больше нас было! Он умножился будто на страх каждого из нас, мы были вместе, но страх-то был у каждого свой, личный! Берущий за горло!
Я только запомнил, – и эта память кожи, самое реальное, что может быть, – как подгибались от страха ноги, но не могли не идти, не бежать, ибо в этом беге чудилось нам спасение».
Вместо того чтобы организованно следовать за директором, дети предпочли бы просто сбежать, исчезнуть, но только все вместе – никто не осмелился бы сделать это в одиночку. И конечно, они были «на грани крика»! Они молчали, но если бы кто-то из них вдруг закричал, завыл, как воет оцепленный флажками волк, то завыли бы и закричали все, и тогда они могли бы уж точно сойти с ума… Теперь, спустя сорок лет, вспоминая ту ночь, когда они шли во враждебный и неизвестный мир, Приставкин осознает этот первобытный, животный порыв к жизни, который появляется до того, как начинается сознание. «Мы хотели жить, животом, грудью, ногами, руками… Не всем из нас повезло».
Ничто не может быть реальнее, чем «память кожи». Возможно, с моим сыном будет так же – будет помнить животом, грудью, ногами, руками.
Некоторые обряды не приносят облегчения, а, наоборот, усиливают страдания – например, годовщина смерти, хотя она, по идее, должна символизировать завершение. Или ритуалы работают, только если их правильно выполнять? Может, окончание траура следовало бы отметить более торжественно, чем просто в кругу семьи, тем более что не все внуки смогли прийти – не говоря уже о правнуках, – ведь похороны были масштабными (и завершились хаосом), да и Чехелом остался в памяти как тяжелое, но примиряющее событие. Все сразу решили, что годовщина должна пройти в кругу семьи, и даже я, обычно выступающая за все сложное, не стала возражать. Также я согласилась с тем, чтобы пойти на кладбище на день раньше, потому что сам день годовщины оказался неудобным.
Никто не подумал предупредить садовников, чтобы те заменили цветы на могиле, поэтому зятья – те двое, что остались, – принялись убирать мокрые листья среди увядших растений. Мы, дочери, помогали, радуясь возможности занять руки. Один из правнуков принес расписную свечу с рождественской ярмарки в детском саду, а сестра положила на могилу букет из шести красных роз. Мой сын, похоже, прочувствовал обстановку лучше остальных – он единственный снова заплакал. Другая сестра спросила, можно ли развязать букет, и равномерно разложила розы по могиле: половину бутонами в сторону Мекки, другую половину – бутонами на запад. Стало лучше. Домохозяйка снова оказалась права. Племянница, гулявшая всю ночь, убежала, чтобы вырвать, – похоже, ее период набожности закончился. Наш отец, который никогда не отличался религиозностью, произнес короткую речь на фарси, хотя половина присутствующих язык не знала, и прочел стихи, которые были сложны даже для тех, кто язык знал.
Потом сестра по-немецки пообещала, что семья продолжит дело матери и будет держаться вместе. Эти слова, конечно, были обращены и ко мне, с которой она почти не общается. В ресторане атмосфера была как после неудачного спектакля или неудачной встречи с читателями, о матери никто не говорил, обсуждали обычные вещи – вплоть до планов на отпуск и того, кто где проведет Рождество.
Стоило вернуться домой, как позвонил мой будущий бывший муж – что случается редко – и начал спорить о том, кто и когда заберет сына. Позже он отправил сообщение с вопросом о том, как прошел день. «Честно говоря, не очень», – ответила я, добавив, что благодарна ему хотя бы за то, что он спросил.
