Кто же такие ближние? Те, кто настолько близок, что их переживания затрагивают и тебя (и наоборот). Родители, братья и сестры, бабушки и дедушки, лучшие друзья. С возрастом братья и сестры могут перестать входить в этот круг, зато туда попадают дети, жена или муж, да и родители остаются. Может быть, и внуки, но мне трудно судить. В моем случае нас пятеро, включая меня саму, и беды распространяются среди нас, словно вирус, – в сущности, так же, как и в мире, где победа Гитлера на выборах через 11 лет привела к депортации чеченцев, поражение Советской армии в Афганистане за шесть тысяч километров стало причиной падения Берлинской стены, а климатические изменения растопили ледники, что стало причиной войн и бегства людей в богатые, безопасные страны, где национализм набирает силу и, в свою очередь, угрожает свободе.
На 280-й странице Приставкин в третий раз переходит к повествованию от первого лица, но уже не во множественном числе – ведь брата больше нет – и пишет о московской бане, где банщик изо всех сил старается облегчить его боли в спине. Эти боли мучают его с тех пор, как в детстве его чуть не затоптала лошадь в поле среди сухой кукурузы… После бани он заходит в забегаловку с ящиками вместо табуреток, где пьют «рассольчик, заедая корочкой». Бывший подполковник рассказывает о том, как на Кавказе они вывозили «черных», которые «продались Гитлеру» – «десять минут на сборы – и в погрузку». Те и оглянуться не успели, как уже сидели под охраной в грузовиках. Забегаловка уже закрыта, но подполковник продолжает делиться воспоминаниями о своих подвигах на улице. «И вдруг я услыхал что-то уже знакомое, слышанное давным-давно, – пишет Приставкин. – Наверное, там же, на Кавказе. „Всех, всех их надо к стенке! – сказал подполковник. – Не добили мы их тогда, вот теперь хлебаем“».
Соглашусь с аннотацией и с Анной Дорн тоже соглашусь, которая хотела, чтобы я взяла этот роман с собой в Чечню. Несмотря на то что книга написана исключительно с точки зрения русских, причем через призму страха и боли русского мальчика, чьего брата жестоко убили чеченцы, мальчика, который не видел от местных добра – разве что от одного сироты, ровесника главного героя, Приставкин не делает вид, что жертва должна чувствовать жалость к своему палачу, но все же пробуждает понимание к чеченцам, которые в России до сих пор остаются «черными». Это и есть настоящая сила литературы, и, возможно, важнее, чем просто любить врага, – это понимать его. Потому что тогда враг перестает быть врагом. Чеченский юноша, который нашел полуживого Кольку и дал ему воды, перевел для него слово «Хи», которое выкрикивали из вагона. «Хи, хи, хи» – это значило «вода». Чеченские дети, высовывающие руки из решетчатых окон вагона, просто умирали от жажды. Такое может понять каждый.
Ситуация может повернуться в одну сторону так же внезапно, как она развернулась в другую. Только техник спрашивает, выключены ли телефоны, как раздается звонок, на экране высвечивается имя главного врача. Если он звонит лично, значит, дело серьезное – ты едва не вскрикиваешь, пока техник кричит, что до эфира осталась одна минута. Но те 0,86 миллиграмма, что казались тебе тяжким грузом, не имеют значения, объясняет врач, приводя какие-то причины, которые ты не успеваешь уловить. А поездка с классом? Да, конечно. Вся твоя тревога исчезает, и даже другие заботы – такие, как развод, – становятся незначительными. В порыве эмоций хватаешь ведущего за руку и сжимаешь так крепко, что на ней проступают красные пятна, хотя обычно ты сохраняешь сдержанность на людях. Ведущий просит техника поставить еще одну музыкальную паузу перед интервью. Техник, вероятно, хватается за голову.
