Когда я высаживаю его у дома, он кажется таким бодрым, каким не был уже несколько недель. Я ожидала, что он будет жаловаться на то, что я зря притащила его в больницу. Но вместо этого он с радостью восклицает, как рад вернуться домой, и катит свой маленький чемоданчик обратно в жизнь, которая еще вчера казалась мрачной. Я здорова, думаю я, глядя ему вслед, как он входит в дом с чемоданом на колесиках. Мне не нужно беспокоиться о хлебе насущном, у меня есть крыша над головой, несколько хороших друзей и больше нет больного ребенка. Писать я тоже не разучилась. Я готова начать новую главу своей жизни. Не так уж плохо.
«…liner Roma…», конечно, недотягивает до «Берлина, Александерплац», несмотря на то что считается его предшественником. Пожалуй, это произведение, которое при высоких ожиданиях лишь больше разочаровывает, – вполне подходящее завершение года. Вечер я проведу в книжной келье, рассматривая полку с авторами на букву
Возвращаясь от отца, которого вечером навестила еще раз, я задаюсь вопросом: позвонит ли кто-нибудь, зайдет ли, может, даже пригласит на праздник? Друзья ведь не думают, что ты проведешь Новый год одна. Даже если бы я отказалась, мне бы все равно было приятно получить приглашение, ведь одиночество на пути к книжной келье уже не кажется таким добровольным. Но потом я вдруг вспоминаю, что без телефона мне никто не сможет позвонить и писем не будет – все уже празднуют.
Именно в этот миг я слышу женский голос, окликнувший меня во тьме на берегу Рейна. Я не сразу понимаю, что это та самая молодая женщина, которая когда-то упала на колени перед Богом прямо на тротуаре. Ее недавно выписали из лечебницы, и теперь она выглядит спокойной, но в ее глазах я замечаю потерянность, как будто она побывала по ту сторону, или мне это только кажется.
– Каково это было? – глупо спрашиваю я.
– Самым трудным, – говорит она, – было придавать смысл каждой мелочи, даже чистке зубов.
Потом она отворачивается, собираясь пойти своей дорогой.
– Не хочу вас задерживать. Мама сказала, что вы очень занятая.
– Пусть твоя тень не исчезнет, – бормочу я ей вслед.
Вернувшись к книжному шкафу, я понимаю, что буква
Успеваю записать еще одно стихотворение, а нет, даже два, которые так и не складываются в ясную мысль, а остаются мимолетными, как идеи, которые любой другой просто забыл бы:
И наконец, последнее. На этом мой год завершен.
Отец звонит на стационарный телефон за десять минут до полуночи – почему не ровно в полночь? – и удивляется тому, что я, как и обещала, сижу в своей книжной келье. Одно из моих недавних высказываний не дает ему покоя, и он считает нужным мне об этом сообщить. Какое именно? О том, что год выдался неудачным, причем второй подряд. Неужели я забыла о главном? О том, что даже важнее, чем собственное здоровье, – здоровье ребенка? Мы должны быть благодарны, благодарны за этот год, в котором мой сын выздоровел.
– Я знаю, папа, – отвечаю тихо. – Конечно, я благодарна, я всегда благодарна. Просто… год был таким тяжелым. Я так устала, папа. Очень устала.
