В ритмично переплетающихся рифмованных строках Гернхардт ощущает берлинский дух времени, когда казалось, что дозволено все, что можно найти в фильмах про доктора Мабузе Фрица Ланга или на зарисовках из кабаков Джорджа Гросса. Персонажи последнего если и не предаются разврату, пьянству или убийству, то думают о них. Так я завершаю сегодняшний день с писателем, которого всегда почитала. Этим, скорее всего, неоплачиваемым очерком в малоизвестном издании он познакомил меня со своим предшественником гораздо лучше, чем это сделал бы мой поклонник с его золотистой надписью. Гернхардт замечает, что Рингельнац «обладал способностью видеть сквозь закрытые двери, и то, что за ними происходило, было бы невозможно описать, если бы Бог не открыл ему, чем каждый вечер занимаются лишенные человечности родители». Вот бы это было правдой.
Вчера директора оперного театра сбила машина. Он не может двигать одной рукой, не видит на один глаз, его мозг потрясен, и к физической боли добавляется шок, который, вероятно, продлится дольше. Как раз когда он был в больнице, я отправила ему СМС с просьбой отложить для меня билет на премьеру, ведь все билеты уже раскуплены. Меньше чем через минуту он удивил меня звонком: лучше обратиться в администрацию, сейчас он не может этим заняться. Мы едва знакомы, и вполне хватило бы СМС, но, вероятно, ему было трудно набирать текст левой рукой. Главное, чтобы его рука зажила, ведь он играет на «Стейнвее» каждый день. Как я уже говорила, я почти не знаю директора, и тем удивительнее, насколько близким он мне показался, просто потому что в его голосе звучало потрясение. После разговора я едва сдерживала себя, чтобы не написать ему через час и не спросить, как он себя чувствует. Вечером я все же решилась позвонить, но он тут же положил трубку и прислал СМС, что у него кружится голова и он слишком слаб, чтобы говорить. Я спросила, есть ли у него кто-то, кто за ним присматривает. «Да, – ответил он, – друзья постоянно навещают, и это очень приятно». Мне бы хотелось поехать к нему, хотя я даже не знаю, где он живет. Если бы я не боялась показаться назойливой, то уже давно спросила бы его адрес. Забота о человеке, которого ты едва знаешь, без реальной ответственности, скорее из привычки и не зная, к чему это приведет, могла бы развеять ту тоску, которая наваливается на меня, как на спасателя после работы, актера после премьеры или писателя после завершенной книги, а может быть, как на влюбленного после восторга или на спасенного после освобождения. Но сегодня утром я потеряла его номер: мой телефон выпал из кармана спортивной куртки прямо в унитаз.
Осторожно отвезла отца в больницу, ту самую, где лежала мать и где он сам уже не раз бывал. Все кажется таким привычным, будничным – никто не спешил, ведь сегодня состояние отца не считалось неотложным. Взгляд на этот «завод по ремонту людей», когда дверь кабинета скорой помощи на мгновение открывается, показывает неизбежность и привычность всего процесса. Отцу придется остаться на ночь. Так проходит еще один день – для него, для меня, и мы оба задаемся вопросом: ради чего все это? Ладно: мне еще предстоит прожить несколько лет ради сына, пока он не вырастет, и ради отца, пока он не умрет. Мужчина, с которым у меня общий ребенок, теперь даже не здоровается со мной. Кто-то новый? Номер неизвестен. Не знаю, о чем буду писать, когда закончу с алфавитом. Мой труд завершится – сорок пять сантиметров на книжной полке, где он будет лежать, словно похороненный заживо.
