Еще один человек упрекает меня в безумии: Ситиро Фукадзава родился в 1914 году в пыльном, бесплодном горном районе Центральной Японии и вырос вдали от городских влияний. Он рано бросил школу, скитался, жил как крестьянин, никогда не покидал провинцию и написал свой первый роман только в сорок лет. Название, которое он выбрал, могло бы стать одним из самых неудачных в истории литературы – с точки зрения продаж: «Трудности в понимании песен Нараямы». Тем не менее в Японии того времени роман стал сенсацией. Видимо, тогда мало кто знал о мире, где на горе обитает Бог. Но все, кто отправлялся на Нараяму, видели его. Поэтому не было никого, кто бы сомневался в его существовании.
Они верили в него, потому что видели, и ни по какой другой причине. Потому их вера – не вера в традиционном смысле. Нельзя верить в солнце – его просто видят. И как солнце нельзя назвать ни хорошим, ни плохим, так и Бог, живущий на Нараяме, не был ни тем, ни другим. Путешествие на гору было не только долгим, но и почти всегда напрасным – Бог являлся только тогда, когда начинал падать снег, и именно в тот миг, когда паломник достигал вершины. Если снег начинал падать по дороге, можно было сразу поворачивать обратно, поскольку попытка была обречена на провал. Если снег начинал падать позже, уже после того как паломник добирался до вершины горы, то его паломничество тоже было напрасным.
«Мне нравится снег на вершинах деревянных садовых заборов, на железных уличных ограждениях, на дымоходах – словом, везде, где он бесполезен и безразличен для людей, – писал Петер Альтенбер. – Снег не приносит мне удовлетворения, я не хочу использовать его для целей сладкой усталости и освобождения, не хочу ликовать при виде него, но хочу смотреть на него с вечной любовью, в меланхолии и восторге».
Снег, особенно первый снег, отдаляет людей от мира, будь то в «Замке» Кафки, «Волшебной горе» Манна, «Кадетской академии в Галиции» Зигмунта Хаупта или в случае с иранской иммигранткой в Вестервальде; снег, кажется, открывает сердца, как это делают рождение, любовь и смерть. Потому ли, что он превращает пеструю землю в пустыню, в море, столь однородное, как ничто? Роберт Вальзер, написавший о первом снеге в «Семействе Таннер», умер прямо в нем. «Нет для меня более важного внешнего события, – писал и Чоран, когда 23 декабря 1970 года в Париже выпал снег. – Теперь я снова ощущаю присутствие своего детства».
Когда О-Рин и ее сын Тацухэй, несущий ее на спине, приближаются к горе, то повсюду видят тела – как недавно умерших (все отправляются в путь в одно и то же время года в надежде на снегопад), так и разложившиеся трупы, скелеты и отдельные кости. Вороны не обращают на живых никакого внимания, как бы близко те ни подходили; им живые еще более безразличны, чем те друг другу. Одному паломнику вороны разорвали живот и свили в нем гнездо, где уже сидят маленькие воронята. Выше по склону белые кости лежат так плотно, что издали кажутся свежевыпавшим снегом.
О-Рин повезло: как только сын оставляет ее на горе, начинается снегопад. Но потом Тацухэй нарушает закон: он возвращается, чтобы посмотреть на мать. Ее голова и спина защищены циновкой, но снег уже начинает покрывать лоб, грудь и колени.
– Мать! А снег-то и вправду пошел! – громко сказал Тацухэй.
О-Рин тихо подняла руку и махнула ему, словно говорила: «Уходи! Уходи!»
– Мать! А тебе не холодно?
О-Рин покачала головой. Тут Тацухэй заметил, что поблизости нет ни одной вороны. «Может, улетели в деревню, ведь снег пошел, или забрались в гнезда, – подумал он. – Хорошо, что начался снегопад. Лучше сидеть под снегом, чем на холодном ветру. Так и заснет, наверно».
– Мать! Ты счастливая, раз снег пошел, – сказал Тацухэй и добавил из песни:
Пошла в горы —
Выпал снег.
О-Рин кивнула и махнула в ту сторону, откуда доносился голос Тацухэя: велела ему уходить.
– Мать! А снег-то и вправду пошел, – еще раз крикнул Тацухэй и поскакал с горы, как заяц.
Очередь из пассажиров, пропустивших свои стыковочные рейсы, растянулась на тысячу метров, а если и не на тысячу, то по меньшей мере на несколько сотен. Они стоят в очереди перед контролем багажа, на фуд-корте, сидят на скамейках и на полу терминала, надеясь, что скоро смогут продолжить путь. А я словно пролетела полмира с временны́м сдвигом в шестьдесят-семьдесят лет. Я не узнала, явился ли Бог старой О-Рин, которая теперь уже давно погребена под снегом, но это – часть счастья от чтения. Все паломники в возрасте семидесяти лет должны подняться на гору, чтобы умереть, потому что они уже лишние. Они должны. То время осталось позади, и впереди не видно ничего стóящего.
