Даже спасателям нечем заняться, ведь при глубине воды в один метр десять сантиметров утонуть практически невозможно. Единственная, кто действительно трудится в этом «раю», – это та, кто здесь по долгу службы: она привела в аквапарк двенадцать мальчишек, готова помочь, если кто-то поранился, снабжает их тортом, крекерами, напитками. Потом она проследит за тем, чтобы все двенадцать вовремя сели обратно в автобус, добрались до платформы и точно вернулись домой, где уже заказана пицца. Вечером мальчики довольны, их матери впечатлены, а я чувствую, что мне нужен отпуск.
Лежа в постели, вспоминаю те двадцать минут, которые провела в джакузи с книгой – новым романом Аттилы Бартиша «Конец» [49], который я ждала с таким нетерпением, что даже нарушила алфавитный порядок. У меня перехватило дыхание, когда на сто двадцать седьмой странице героиня призналась в том, что страшится возвращения мужа с фронта. Все остальные женщины жаждут возвращения своих мужей, но для Имолки брак казался страшнее войны. Я погружалась в тоталитарную систему подобно тому, как скользила по горкам, внешняя реальность – аквапарк, день рождения – исчезла, настолько я была поглощена невероятной или, скорее, невероятно рассказанной историей Имолки, в конце которой та безо всякого принуждения написала на куске картона большими буквами: «Я БЫЛА ПЛОХОЙ». На тоненькой веревке она повесила картонку себе на шею, а на толстой веревке – повесилась сама. «Когда власть говорит, что что-то необязательно, не делать этого бывает довольно рискованным, ведь в подсознании власти хранится все это „необязательное“ – прогулянные демонстрации на Первое мая, школьные поездки и профсоюзные собрания, и когда ты уже молишься, чтобы тебя привлекли к ответу, выгнали, посадили, унизили, разделили твою жизнь на до и после, лишь бы все поскорее закончилось, и вот ты на мгновение замечаешь в чужом взгляде проблеск узнавания: „Ах да, конечно, это ты, та самая“». Бартиш пишет не только о прошлом, не только о далекой стране. Он пишет и о последнем из тоталитарных режимов, порожденных двадцатым веком, о терроре в каждом классе, в каждой аудитории, в автобусе, на рабочем месте, в каждой деревне, о терроре для каждой женщины, куда бы она ни пошла, если ее платок сдвинут на пять сантиметров или если она встречается с мужчиной, не состоя с ним в браке. В 99 процентах случаев ничего не происходит – чтобы заставить ее думать, что ее это не коснется, но при этом уверенности у нее быть не должно. Даже в собственных четырех стенах безопасности нет, потому что сосед может донести о госте-мужчине, громкой музыке, спутниковой антенне и неожиданно на пороге окажутся стражи порядка. Но, как я уже сказала – и вот в чем вся извращенность, – в 99 процентах случаев ничего не происходит. И часто тот, кто стоит под виселицей, даже не знает, почему сейчас откроется люк; в обвинении может стоять что угодно. «В любой момент власть может уничтожить тебя за то, к чему вчера сама тебя принуждала, притом четко и ясно объяснит, почему вчера у нее не было другого выбора и почему сегодня его тоже нет. Но то, что не было обязательным, она даже в комнате для казней требовать не станет. Потому что это ниже ее достоинства. Власть – как человек». Разве любовь, которая тоже является системой власти, сильно отличается от диктатуры? Ты всегда чувствуешь себя жертвой и, как бы ни старался, рано или поздно становишься палачом. О Боже, еще одна убогая ассоциация. Ты страдаешь по тому, кто тебя унижает, и не знаешь пощады к тому, кто тебя любит. То, что мы называем тоской, – это всего лишь уязвленная гордость.
Еще одна мысль приходит мне в голову, надеюсь, она будет последней перед сном: как и в аэропорту Стамбула, меня перенесло на семьдесят лет в прошлое, там – из фуд-корта в голодающую Японию, а сегодня из аквапарка – в тоталитарное государство. Во тьме тебя швыряют то влево, то вправо, и ты не знаешь, что ждет на следующей странице, пока перед внутренним взором не замелькают образы, как на водной горке.
Нет, это не последняя мысль. С воспоминанием о стамбульском аэропорте снова испытываю стыд перед своим сыном, который вчера ночевал у меня, а сегодня у отца, – даже в день рождения у него нет настоящего дома. Я снова настолько бодра, что могу записать еще одну мысль, пришедшую мне в голову сегодня в джакузи: вместо того чтобы постоянно говорить – вдвоем, втроем с терапевтом или по отдельности с друзьями, которые потом будут обсуждать это между собой, – влюбленным следует целовать друг другу ноги, по очереди или в зависимости от того, кому это тяжелее дается или кто хочет искупить свою вину, – ведь в любви всегда случается что-то, за что один должен просить у другого прощения, и никакая любовь не может существовать, если в ней не прощают вину.
