– Дело в свете. – И цитирует Петера Надаша, который рассуждает о разных видах света: естественном и искусственном, резком и рассеянном, прямом и отраженном, холодном и теплом. Все эти виды света и отражающие его поверхности, а также тени, цвета и цветовые температуры составляют сущность фотографии. Освещенный собор, который тебя так впечатляет, на самом деле является негативом, а его вид при дневном свете, сером и естественном, был бы позитивом. Независимо от того, что происходит снаружи, в темной комнате существуют особая тишина и интимность, благодаря им происходит трансформация, которую можно пережить лишь в немногих церквях, где позитив и негатив встречаются.
В фильме он рассказывает об индийской коллеге, которая во время командировки каждый вечер, когда начинало смеркаться, просила водителя остановиться. Потом она выходила из машины и благодарила солнце. Даниэль вспоминает, что его первую настоящую камеру, «Контакс», ему подарил незнакомец – какой-то чудак, которого он случайно встретил на автозаправке. «Сделай с ней что-нибудь!» – попросил этот чудак. Даниэль не презирает цифровые устройства, но для него они не имеют ничего общего с фотографией – они не имеют ничего общего со светом. Он считает, что сегодня, когда все фотографируют все подряд, никто больше не смотрит на фотографии по-настоящему.
Однажды его друг целый день стоял на перекрестке в Кабуле и вернулся только с двумя фотографиями, которые, как он надеялся, выходят за рамки настоящего, охватывая прошлое и будущее. Даниэль никогда не использует телеобъективы, а просто подходит ближе. Не снимает портреты, не спросив разрешения.
Карьера, подобная его, сегодня уже невозможна, поскольку практически не осталось журналов, которые финансировали бы такие проекты. Но ему удалось вовремя попасть в галереи и музеи.
– Чем меньше видишь, тем больше открываешь, – говорит он в начале фильма, а в конце добавляет: – Чем больше знаешь, тем больше узнаешь.
Учитель у Аттилы Бартиша говорит: «Фотография будет хорошей, мой мальчик, если обдумаешь ее заранее. Когда нажимаешь на затвор, ты должен точно знать, что будет на снимке. Настолько точно, что мог бы это описать: в центре – ореховое дерево, слева – забор, справа – клетка для кроликов. Но этого еще недостаточно для хорошего снимка. Ты должен точно знать, почему именно ореховое дерево находится в центре и что ты хочешь этим выразить».
После показа режиссер Вадим Ендрейко рассказывает, что снять фильм о фотографе было нелегко. Почему? Потому что фотограф всегда точно знает, что изображено на снимке. Даниэль улыбается и говорит:
– Ну конечно. Если уж меня снимают, то я хочу выглядеть хорошо.
Даже на леднике он следил за тем, чтобы идти непринужденно, когда на него направлена камера.
Свой предыдущий фильм Ендрейко снял о Светлане Гейер, чьи переводы Достоевского вычитывал Оффенбах (так появляются все новые и новые связи, потому что те, кого ты читаешь или чьи работы смотришь, сами являются читателями и зрителями, так мала и велика ваша параллельная вселенная литературы и искусства). Его задумкой было отправиться с ней на поезде в Россию, где она не была уже много десятилетий. Во время всей поездки по Польше госпожа Гейер читала только Пушкина. Когда поезд приближался к границе, оператор направил камеру на ее лицо, чтобы запечатлеть момент, когда она увидит Россию. Но наступил вечер, и она ни разу не оторвалась от своей книги, хотя они уже давно пересекли границу.
– Не только можно, но и нужно выловить части тела, которые плавают в воде, – объясняю я женщине моих лет, которая в нерешительном потрясении стоит на берегу. Это конечности ее матери – руки, ноги, одна ступня, голова, а между ними туловище. И как во многих снах, приходящих после смерти близкого, рядом озеро или очень спокойное море. Я говорю, что она должна собрать эти части, сложить их на берегу правильно и уложить свою мертвую мать. Это не моя мать, значит, женщина не может быть моей сестрой. К тому же для нее все это ново, в то время как я говорю исходя из опыта, так уверенно и по-товарищески. В конце концов женщина заходит в воду и начинает ловить конечности, которые, к счастью, еще не успели слишком далеко уплыть.
Сын снова болен, в последнее время он болеет слишком часто, чтобы я могла считать это незначительным, и вот я заключена в квартире, где остался только дочитанный роман Бартиша. И вчера я не могла заняться книгами, потому что развивающаяся драма снова сделала два, три, четыре новых поворота, которые интересны только нам самим. Даже сестры больше не спрашивают о моем разрыве, который на самом деле не разрыв, но теперь снова им может быть, а может, и нет.
