Позже, уже в постели, вдруг вспоминаю еще одну сцену – словно занозу, которая дает о себе знать с запозданием. Один из воинов стоял в полуметре от меня и потому выбрал меня объектом своего пристального взгляда, который должен был казаться вопрошающим, манящим, устрашающим, пока Ахилл произносил свой монолог. Три, четыре, пять минут могут показаться вечностью, когда двое незнакомцев смотрят друг другу в глаза, словно в туннеле, ведущем от одного края к другому; театр словно растворяется, сцена как будто перестает быть пьесой, оставляя только нас двоих в почти невыносимой близости. Мне бы очень хотелось узнать, о чем думал и что чувствовал этот воин. Именно в этом и заключена суть театра, да и жизни тоже: тебя могут мучить четыре часа, но потом ниоткуда или даже случайно между двумя людьми возникает связь, настолько сильная, что ранит по крайней мере одного из них.
Каждый раз, когда я оказываюсь в Германии, я чувствую себя чужой, потому что встречаюсь с такой особенностью, которую не видела ни в своей семье, ни в другой стране мира – даже голландцы так не поступают. Эта немецкая черта кажется мне не просто странной, но абсолютно непостижимой, уродливой, как пьяные тосты, излишняя любовь к клубам, мясные нарезки и пивные животы. Даже старомодная «ментальность капó», которая, к счастью, постепенно уходит – когда кто-то кричит тебе вслед: «Это здесь запрещено!» – хотя нарушение порядка его совершенно не касается, – раздражает меня меньше. Особенно чужой я себя чувствую, когда за соседним столиком начинают делить счет. И не так, как это принято у итальянцев, когда каждый кладет примерно свою долю в общую кассу, оставляя немного на чай. Нет, здесь счет делится до последнего цента, и даже чаевые скрупулезно делятся поровну.
Причем делают это не бедные люди, которые вынуждены считать каждый цент, а состоятельные немцы в хороших ресторанах, где выпивают один бокал за другим и не отказываются от десерта. Вычисления, кто сколько должен заплатить, могут затянуться на десять, двадцать минут, хотя, казалось бы, речь идет о друзьях или родственниках – я даже видела, что так поступают родители со своими взрослыми детьми. Именно поэтому в Германии я часто оплачиваю счет сама, и мужчины считают меня эмансипированной. На самом деле я просто хочу опередить их предложение разделить счет пополам.
– Ваши фотографии великолепны.
Едва произнеся комплимент, сразу же жалею.
Аттила Бартиш колеблется на три-четыре секунды дольше, чем следовало бы, и его замешательство становится очевидным. Теперь он, наверное, размышляет, должен ли подарить мне свой фотоальбом из-за того, что я сказала, что его фотографии мне понравились. Он все воспринимает всерьез, я заметила это еще по его письмам: если он и смеется, то, вероятно, тайком. Он человек замкнутый, что, впрочем, для художника необходимо, в отличие от меня, у которой жизнь постоянно вмешивается в работу.
Каждый второй год он проводит в Джокьякарте, где ни одно здание не должно быть выше дворца султана, который имеет всего один этаж. Он снимает там жилье, из вещей у него только матрас, кофр и ноутбук – больше ему ничего не нужно. Он не берет с собой даже пленочный фотоаппарат. Он объяснил, что не мог бы там нормально проявлять пленку, а оборудование и реактивы, которые ему пришлось бы взять на год, были бы слишком тяжелыми. На Яву он попал случайно; просто искал место, которое было бы достаточно далеко от Европы. Он не догматик и не политик, пусть и причисляет себя к левым в своей стране, он считает их такими же узколобыми, как и правых. Он хочет смотреть на ситуацию со всех сторон. Вот почему Ява – чтобы получить взгляд со стороны. Даже в Германии, по его словам, слишком много табу, которые нарушаются только после второго или третьего пива – и это, по его мнению, нездорово.
Я ответила, что в целом считаю табу вполне уместными; эта страна уничтожила шесть миллионов евреев, я бы не хотела услышать, что немцы думают об этом на самом деле. Пусть антисемиты хотя бы на людях молчат.
Мои слова показались Бартишу логичными. Он не упрямец, скорее неуверенный – причем не только в себе, но и в окружающем мире. Он видит, что человек беззащитен даже там, где он спит, занимается любовью или смешивает реактивы в темной комнате. Читая его книги, я снова и снова испытываю стыд за свои собственные, личные заботы и за литературу в Германии в целом. Я не могу назвать современных авторов из Западной Европы, которых можно было бы сравнить с Бартишом, Кертесом, Эстерхази, Надашем, Краснахоркаи, Драгоманом, Борбеем, Жофией Бан или Аготой Кристоф – и все они родом из одной маленькой страны.
