Разговор с психотерапевтом, впервые наедине. Ты записалась на прием еще в другое время. Конечно, опоздала на десять минут, запыхалась – ты приехала на велосипеде и чуть не попала в две аварии, одна из которых была бы особенно опасной – проехала на красный свет, не заметила мотоцикл, а потом увидела испуганное лицо под шлемом и испугалась сама. Вторая авария могла бы произойти с пешеходом, который вышел из дома, не оглядываясь – зачем ему это на тротуаре? Так или иначе ты добираешься до кабинета живая и здоровая, если, конечно, тебя можно назвать здоровой. Во время разговора ты обрушиваешь на психотерапевта лавину слов – настолько тебя переполняют чувства.
– Я не всегда такая! – в какой-то момент восклицаешь ты. – Обычно я довольно тихая, поверьте.
Терапевт едва успевал вставить слово, и, несмотря на то что ты задерживаешь следующего пациента сначала на десять, потом на двадцать минут, в конечном итоге ты практически ничего не узнала, ничему не научилась, только рассказывала, все еще запыхавшись, как будто продолжала ехать на велосипеде. И облегчения ты не почувствовала – скорее как будто примерила на себя роль эксгибициониста.
Кстати, Шарль де Голль, кажется, был довольно остроумным человеком: 28 июля 1993 года Грин пишет, что президент Республики ежедневно нуждался в двух часах абсолютной тишины, чтобы умыться и одеться. «Перед зеркалом я нахожусь в обществе двух людей, которым доверяю», – якобы сказал он.
Фотографии, которые я обнаружила в своей почте утром после пробуждения, раскрыли оптическую иллюзию – хотя иллюзия была не в самих снимках, а в моем восприятии. Их прислал кузен из Флориды. Снимки запечатлели родственников у постели и в конечном итоге смертного ложа тети. На протяжении нескольких месяцев многие приезжали навестить ее из-за границы – все молодые люди, так ты их помнишь по каникулам в Иране. Вы все еще общаетесь между собой, только теперь у вас седые волосы, морщины, белые бороды, полный набор возрастных изменений, у некоторых даже трости – хотя в моей памяти они остаются спортивными и активными, даже с животами, лысинами, ботоксом, вставленными зубами. Теперь, когда родителей больше нет, вы сами становитесь бабушками и дедушками.
«Мы – их дети и потому знаем, знаем, сколько они страдали и какие ужасы пережили, – пишет кузина из Тегерана почти сотне адресатов по всему миру. – Однако они смеялись и заставляли смеяться нас. Мы знаем, какие удары они выдержали и сколько раз в жизни их разрывала тоска и боль. Но при всей горечи они любили жизнь до последнего вздоха».
Но возраст – это не самое удивительное на этих фотографиях. Самое удивительное – это то, что тетя, которой вы едва приписывали остатки сознания, которая казалась апатичной и страдающей, не понимая, где она находится, порой вас узнавала, а порой нет, – эта бредящая, месяцами терзаемая смертью старушка на каждой, буквально на каждой фотографии, рядом с каждым из родственников, лукаво улыбается в камеру. Пусть с трудом, с полуприкрытыми веками или с почти закрытыми глазами, но так, что создается впечатление, будто она если уже не девчонка, то, по крайней мере, принадлежит вам, живым и, несмотря ни на что, чувствует себя счастливой. Что-то девичье сохранилось не только в ее улыбке, но и в маленькой, хрупкой фигурке, казалось, она вот-вот вскочит с кровати и радостно воскликнет: «У-у-у-у!»
Ее бы позабавило ваше удивленное выражение лица. На других фотографиях она смотрит на вас гораздо внимательнее, чем вы описывали ее вечером за ужином, по телефону или в письмах – с благодарностью, с любовью. Значит, она была в полном сознании, а вы и не заметили. Она была в полном сознании, а все вы – нет.
В последние дни мне кажется, что сон приносит лишь усталость. Возможно, впечатление обманчивое – совсем как то, что появлялось у постели тети. После того как просыпаешься, усталость становится особенно ощутимой – первые мгновения проходят без всяких дел, без отвлечений, ты просто лежишь с открытыми глазами. Взгляд направлен в пустоту, и постепенно ты начинаешь различать комнату; первое, что видишь, – книжный шкаф напротив футона. Прежде сладостные минуты утра теперь ощущаются так, будто на тебя неспешно кладут тяжелое покрывало, тщательно его расправляют, а может, даже привязывают, чтобы не свалилось, когда встанешь.
Плетешься на кухню, завариваешь чай и садишься за письменный стол. После каждой половины предложения твой взгляд устремляется в окно, и ты делаешь десять, а то и двадцать пауз, чтобы написать всего несколько строк, не думая ни о чем конкретном. По сути, ты продолжаешь то самое оцепенелое созерцание, которое началось после пробуждения, но теперь уже не как исследовательница, а скорее как осужденная, чья судьба предрешена.
