Когда перед сном и после пробуждения, при езде на велосипеде между домом и больницей, при покупках, беге, чтении, и особенно среди людей в голове всплывают одни и те же образы моего сына, странным образом еще не проникающие в сны, – когда я думаю о том, что могло бы случиться, меня по-прежнему сковывает ужас, хотя я должна бы быть благодарной и счастливой, как я сейчас безуспешно пытаюсь себе внушить. Дома, на прикроватной тумбочке рядом с супружеской кроватью, в которую мой муж больше не вернется, лежит книга Сальвадора Эсприу. Мне ее не хватает особенно остро именно сейчас, пока мы с сыном смотрим интервью после футбольного матча, как будто ничего не произошло. Как будто с нами ничего не произошло.
Сын лежал мирно, когда я через несколько часов прибыла в реанимацию. Его голова была приподнята подушкой, руки сложены на животе, как у покойника, на лице маска, кожа бледная, но на лбу – никаких следов напряжения, веки опущены, словно стóит только позвать его или снять маску – и он тут же откроет глаза. Но кто осмелился бы потревожить такой сон? Да, я почти насильно удерживаю перед глазами этот мирный образ каждый раз, когда думаю о нем, а думаю я о нем каждую секунду до сих пор.
Надаш, который никогда не прибегает к библейским образам, за исключением сцены с псами преисподней, описывает бесконечное восхищение, о котором всегда тосковал в своей телесной жизни, а также эйфорию, величественное андрогинное состояние, ощущение целостности и оргиастическое наслаждение. Гельдерлин называл это «забвением всего сущего» и сошел с ума от любви – клинически подтвержденное безумие, то есть потеря себя, когда кажется, что ты нашел все. Аттила описывал нечто подобное в самом акте любви, когда теряешь контроль над своими конечностями. В такие минуты можно не замечать глупого выражения лица партнера, которое становится безжалостным зеркалом. Не чувствуешь его ногтей, вонзающихся в твою грудь, не слышишь вашего звериного крика: «Я забыл обо всем, как тогда на мосту Свободы, но теперь я не помнил уже не только про ящик, закрытый на ключ, и про поддельные письма Юдит, и про Клеопатру, бегущую домой в фальшивых рубинах, я позабыл, полночь сейчас или полдень».
Надаш также описывает отделение духа от тела, как будто это не ты страдаешь, не ты борешься со смертью, не ты реанимируешься и поэтому говоришь о себе во втором лице. При этом теряется ощущение пространства, словно дух действительно парит в состоянии невесомости: «Мое „я“ станет тем, успел я еще подумать, чем было, когда не имело тела, и чем будет в последующей своей бестелесности. Понимая, что слова „сейчас“ и „произойдет“ означают, что я умираю, я в то же время видел, как живые профессионально и с яростной самоотдачей пытаются удержать меня в своем несчастливом сообществе».
Мне становится ясно, что мать в конце своей жизни, вероятно, тоже смотрела на нас сверху – на родственников, которые сменяли друг друга у ее постели. Поэтому она, в сущности, уже была не с нами. Неужели с моим сыном происходило то же самое, когда он лежал на тротуаре? Парил ли его дух в некоем состоянии невесомости над охранником из магазина «Сатурн», который первым подбежал к нему, крича: «Дефибриллятор! Дефибриллятор!» – над толпой людей, мгновенно собравшейся вокруг, над санитаром, сломавшим ему ребра, над увозившей его машиной скорой помощи и над каталкой, на которой его везли по коридорам в реанимацию?
«Все испытанные в жизни ощущения и чувства со всеми их вкусами, запахами никуда не девались, хотя я уже ничего не чувствовал. Осязание, обоняние, вкус исчезли, великая ярмарка сенсуальности кончилась. Что не значит, будто мое восприятие стало беднее. Я видел. Я помнил. Лишенное физических ощущений сознание воспринимает в качестве последнего своего объекта механизм мышления. Казалось, будто на протяжении всей жизни мой мыслительный аппарат был устремлен в пустоту, но всерьез это космическое впечатление я не осознавал. Зрение мое больше не знало каких-либо временных и пространственных преград. Подробности моей жизни никак не корреспондировали с историей моей жизни. Поскольку такой истории нет и никогда не было. Что крайне меня озадачило».
