Жизнь, описанная Гессе, не только тихая, но прежде всего грустная, и заканчивается безумием младшего брата, а потом – его самоубийством. Но меня успокаивает не столько сама история, сколько ее настроение, что-то вроде музыки – ощущение того, что кто-то другой на Земле испытывает точно такую же тревогу, раскаяние и одновременно благодарность за то, что другой человек вообще был рядом с тобой. И что ты сам, пусть редко и недостаточно, все же иногда был рядом для него. Это осознание того, что только после утраты ты понимаешь, как сильно любил кого-то – и даже задним числом, в момент потери, это остается подарком. Вначале возвращается одно воспоминание, потом другое, а затем множество эпизодов, которые сделали тебя тем, кем ты сейчас являешься хотя бы временно.
В начале рассказа Гессе описывает, как накануне Рождества он смотрел на своего младшего брата, совсем еще ребенка, который с восторгом глазел на подарочный стол, где лежал лишь крохотный сервиз из глиняной посуды – чашечки размером меньше наперстка. Для того, кто постарше, – не более чем безделушка. «Сердце хранит их образ – в нем что-то шевельнулось и вздрогнуло, как только взгляд мой остановился на личике брата. Первым движением сердца была сильная нежность к малышу Гансу, смешанная, однако, с ощущением дистанции, некоего превосходства, ибо блаженное просветление при виде глиняных безделушек, которые можно было за гроши купить в любой лавке, казалось мне хоть и милым и трогательным, но слишком уж детским. Однако следующий же удар сердца нагнал противоположные чувства, то есть в ту же секунду явилось во мне и презрение ко всем этим чашечкам и кувшинчикам, как к чему-то недостойному, чуть ли не пошлому, а еще более недостойным представилось мне мое чувство превосходства над малышом, который способен был на такую самозабвенную радость и для которого Рождество, чашечки и все прочее обладало еще волшебной силой, непререкаемой, как святыня. А я все это уже утратил – вот в чем был главный смысл события, вот что будоражило и пугало: во мне зародилось представление о прошлом! Ганс был ребенком, а я вдруг узнал, что я не ребенок больше и никогда им не буду! Гансу его столик с подарками представлялся райскими кущами, а я не только не чувствовал больше ничего подобного, но с гордостью осознавал, что слишком вырос для этого, – с гордостью, но и почти с завистью. Я смотрел теперь на своего братца, который только что был со мной одно, как бы со стороны, сверху вниз, критически и в то же время стыдился того, что мог таким образом относиться к нему и его глиняной посуде, колеблясь между сочувствием и презрением, между превосходством и завистью. Один лишь миг создал эту дистанцию, вырыл эту глубокую пропасть. Я вдруг увидел и понял: я больше не ребенок, я старше и умнее Ганса, но и – во мне больше холодности и зла» [64].
Это и все, это весь опыт, который Гессе описывает, добавляя к нему другие воспоминания о Гансе – вопреки изначальному замыслу, – лишь потому, что в противном случае все осталось бы просто эпизодом и не приобрело бы для читателя значимого смысла. Для самого Гессе стыд за собственный презрительный взгляд – одно из тех незабываемых переживаний, в которых ты видишь себя со стороны и мгновенно осознаешь черты в себе, которые, как кажется, еще вчера были тебе несвойственны. С дрожью и легким испугом ты понимаешь, что ты – не статичное, неизменное существо, каким себя всегда считал, а с удивлением и трепетом наблюдаешь, как плывешь в бесконечном потоке изменений, развития, неумолимого увядания и преходящей природы жизни, от которых ты раньше как будто был избавлен.
Мать или незнакомка, которая оказалась вместо нее в гробу, – какая разница? На короткий миг ты просыпаешься от сладкой лжи своего сна, который завтра снова поведет тебя по жизни. «И если б не возвращались мы к своей спячке, если б эти мгновения пробуждения длились не секунды или часы, а месяцы или годы, мы не смогли бы жить, просто не выдержали бы; к тому же большинство людей, по-видимому, и не догадываются об этих мгновениях, об этих секундах пробуждения, а живут себе всю жизнь в башне своего якобы неизменного „я“, как Ной в ковчеге, видят, как проносится мимо поток жизни, он же поток смерти, видят, как уносит он незнакомцев и друзей, кричат им вслед, оплакивают их и верят, что сами-то они навсегда останутся на твердом уступе, на берегу, откуда будут вечно взирать на мир, неподвластные потоку, не умирая вместе со всеми. Всякий человек – эпицентр мира, вокруг всякого человека мир, как кажется, послушно вращается, и каждый день всякого человека есть конечная, высшая точка мировой истории; позади увядшие и сгинувшие в тысячелетиях народы, впереди и вовсе ничего, а весь чудовищно громоздкий механизм мировой истории, как представляется, служит одному лишь настоящему моменту, пику современности».
