Я цитирую предложение за предложением, больше, чем изначально намеревалась, потому что даже переписывание приносит утешение, хотя я так и не поняла, почему и от чего. Возможно, потому что нас самих «уносит», мы не можем вспомнить начало и не знаем конца. И вот я, мать, тоже втянута в этот поток, но все же следую за кем-то другим – за собственным ребенком, на которого смотрю, снова и снова пытаясь схватить его за руку, чтобы спасти, но рука ускользает. Это похоже на сон, этот образ бурного потока или матери, защищающей ребенка от медведицы, – но в то же время они реальнее новостей с саммита ЕС, которые я все равно читаю, или вчерашние данные о продажах моей книги. Вероятно, отец моего сына чувствует то же самое, но даже общение между родителями в этом шуме становится почти невозможным – мы должны каким-то образом следить за сыном каждый со своей стороны.
И все же происходящее не кажется сном – именно это я вновь нашла в воспоминании о Гансе. Это состояние пробуждения, когда ты больше не участвуешь в обычной жизни – ведь это может случиться с каждым, в любую секунду. А самым пробужденным оказывается сам сын, который больше не функционирует. «К клапанам сердца лучше не приближаться», – сказал кто-то в больнице, даже не главный врач. «…в моменты пробуждения мы и на самом деле менее всего просты, перед лицом голой истины мы всегда теряем уютное чувство безусловной веры в самих себя, теряем уверенность, свойственную спокойной совести. В такие моменты человек способен убить скорее себя, чем кого-либо другого». Да, себя, однозначно себя, если бы сын так и не пришел в сознание. Долго я бы не протянула – быть может, всего несколько месяцев или лет ради отца, других причин жить у меня бы не было. «Так и мне открылась она в ту секунду пробуждения. И пусть я мог забыть о ней секунду спустя, пусть мог потом сгладить и приукрасить ее по общелюдскому обыкновению. Все же какая-то яркая вспышка или скорее трещина на гладкой поверхности жизни, какой-то испуг или предостережение в памяти запечатлелись. И хранятся в ней в чистом виде, без приукрашиваний и перетолковываний: испуг, вспышка».
Невозможно точно выразить словами то, что я сейчас осознаю, но это придает жизни ощущение полной случайности – не только нашей жизни, но жизни вообще. Конечно, если сын поправится, как предсказывает врач (хотя, конечно, он не мог этого обещать), кризис обретет смысл: испытание, зрелость, он станет смотреть на мир иначе, глубже, проницательнее, сам изменится и в лучшем случае даже почувствует себя обогащенным благодаря этому опыту. Мы все вместе с болезнью увидим и исцеление. Но что, если нет? Надежда не всегда берет верх, даже если она опирается на вероятность, – страх настолько силен, что ему все равно на проценты благоприятных исходов.
Ни инсульт, из-за которого я десять лет каждые три, потом каждые шесть месяцев лежала в белой трубе томографа, ни смерть матери не потрясли меня так сильно, как угроза, нависшая над сыном, которая уже длится четыре недели. И такое бывает, вот в чем дело – такое действительно бывает. Мы не были бы первыми родителями, которые бы оплакивали своего ребенка, и от этого рушится всякий порядок, который человек вообще может обнаружить в мире.
В последние дни я много думаю о том, почему христианство начинается именно с гибели сына. И не только христианство – вообще вера в единого Бога, если вспомнить об истории жертвоприношения Исаака или Исмаила. Где-то между тем, как человек оказался готов убить собственного ребенка, и тем, как Бог становится свидетелем убийства своего, произошло нечто важное в отношениях между Богом и человеком. Быть может, человек наконец-то осознал себя не только как творение, которое должно подчиняться, но и как творца. Быть может, Бог должен был пережить то, что для человека гораздо хуже собственной смерти.
Разве я не говорила о том утешении, которое заключено в воспоминаниях о Гансе? Возможно, это просто ощущение понимания, которое окружает меня среди книжных полок, – осознание, что уже пять тысяч лет человек не одинок. Так же растерянно сидели за своими столами Альтенберг, Бартиш, Чоран, Дикинсон, Эсприу, Фукадзава, Грин, Гессе – те, кого я случайно прочитала лишь за этот год, хотя я и не искала их дружбы, когда открывала книги. Все они затворники, но все же говорят со мной.
Воспоминания Гессе оказываются короче, чем я помнила, но еще более искусно сплетенными. Почти с облегчением он стоит у гроба своего брата, несмотря на то, с каким недоверием и неохотой он отправился на похороны. Теплая и достойная церемония на сельском кладбище с неожиданно большим числом скорбящих, пришедших проститься с его робким и неудачливым братом, с множеством искренних слез, звучит церковный хорал и равно уместные слова седобородого пастора. Даже если Гессе и не верит в Бога, в конечном счете это уже не имеет значения.
