В общем, он примирился со своим образом жизни и они (он и образ) вполне ладили. Честно-честно! Просто иногда накатывали приступы призрачной боли, которую ощущает человек в давным-давно ампутированной конечности. Случались ночи, когда он что есть мочи отбивался от пробуждения, хватаясь за обрывки сна тянулся вспять туда, где он стоял на коленях перед ней, прижавшись к её ногам, охватив руками её бёдра, лицо его с насмерть зажмуренными глазами – нет! ещё чуть-чуть! не надо просыпаться! – прижималось к её лону…
Потом он лежал на спине посреди черной бесконечности. Сна ни в одном глазу. Распахнуты в спокойном безразличии. Просто дожидался, когда наступит утро.
В наших любимых мы любим самих себя… Что? Кто это сказал?
Какой-то слишком умный долбоёб… какая разница…
Со странным вздрогом, Вит очнулся и нехотя поднял повыше крышку ноутбука. С нажатием кнопки «пуск» чуть слышный шелест загудел в плоской пластмассовой утробе.
Торопливый стук в дверь заставит Вита вздрогнуть ещё раз. Гостей он не ждал, а квартплату всегда вносил на неделю раньше. Даже ребятишки, игравшие мячом на довольно узкой площадке-галерее вдоль длинного ряда одинаковых входов, в его дверь не попадали.
Он поднялся и пошёл открыть. За дверью стоял Лекс, уставившись в глаза Вита. Безотрывно.
– Можно войти?
– Что за…?! Как ты нашёл меня?
– Меня проинструктировали как отвечать на этот твой вопрос, но можно сперва зайду?
– Конечно! О чём речь!
Вит выглянул в оба конца площадки-галереи обрешечённой железным поручнем ограждения, перемежавшего пустоту молчаливым блеском пролившимся, тут и там, из желтоватых конусов света редких лампочек в густеющий мрак ночи.
Затем он запер дверь на замок и задвижку.
…всего превыше и важней всего это – сейчас и здесь; кратчайший миг и тесное пространство, ибо в оболочку из этих двух и заключены мы для пребывания, именно они и есть наши вечность с бесконечностью. Люди склонные к умосозерцанию вещей, что встречаются на их пути в мир лучший либо же в мир геены о́гнем дышащей, непременно приходят к такому же точно выводу и начинают выражать как раз таки эту мысль, придавая ей всё более и более приемлемую форму для постижения ищущими смысл истинный и причину своему существованию в подлунном мире. Им, но не мне суждено просветить человечество сиянием подобных мыслей, потому что, хоть и есть ещё порох в пороховнице как и склонность к провидческим размышлениям, перестал я уже доверять их бумаге…
Иссохла по самое дно моя чернильница, и плотной пылью обрастает её крышка поверх впавшей в дрёму пустоты, перо гусиное похищено для домашних нужд, коих немало, не одной так другой пронырой из неумолчного бабьего царства, в которое давно уж обратился этот дом. Но избегая моих нареканий, ими заслуженных и справедливых, гусиное перо было унесено тайком, коварно выждали, покуда отлучусь или вздремну ненароком. Всего же удивительнее – расчётливость предвидения их, заранее ведь знали, что не взропщу с негодованием из-за пропавшего пера, вот и стащили для Бог весть каких надобностей, скорее всего кулинарных, им на кухне виднее.
И надо же до чего ушлые! Умудряются прознать даже и невысказанное… Ха! Вот и ещё одна мысль, бесценнейшее наблюдение, всячески заслуживающее быть переданной потомкам, проплывает, угасая, мимо и безвозвратно. Так что потомкам придётся покорпеть собственной головою. Желаю им удачи, и чтобы мысль эту им удалось постичь прежде, чем состарятся до почтенной умудрённости, когда тебе известен ответ на любой вопрос под солнцем, а также и под луною, хоть убывающей, хоть полной… да, знаешь – всё! вот только никому и в голову не придёт спросить тебя о чём-то отвлечённом. Для них ты просто мебель, старый шкаф иль полка, часть интерьера комнаты или часть вида из окна. Ну кто, скажи на милость, станет вопрошать согбенное исхлёстанное непогодой древо на обочине, кто остановится заговорить с ним, кроме безумного поэта?
Удачи ж вам, потомки, в отыскании ответов и невостребованной мудрости. Ищите и обрящете, и опыт обретённый вами осыплется как жухлая листва, угаснет как то озаренье, что только что вот посетило тут меня, всего минуту или две тому назад… хмм… о чём же я тогда подумал?
Ага! Помню! Что бытие в пределах мига тебе дарует пониманье вечности и своего места в ней… ясней, чем даже и… и всё такое.
М-да… и, кстати о поэтах, они – редчайшие цветы, что расцветают никак не чаще одного-двух за столетие… или один за два… Хотя бы оглянуться на век минувший – кого по чести мог бы ты назвать достойным звания поэта? Раз-два и – обчёлся! Я и Кеведо – острейший ум Златого Века поэзии Испанской… Вот и всё! Но вместе с тем, в любом проулке самого захолустного городка счёт поэтам идёт на тысячи, что тупо клеплют пустые виршики и (как и ожидалось) – пшик!…
