Имение не выглядело очень богатым: не настолько, чтобы взбудораженные революцией демоны решили оттяпать от него кусок, отодрать золотые барельефы, какими украшали свои жилища безвкусные Высшие. В невысоком строении готической архитектуры, утонченном, с кружевными фасадами, тянущимся к небу шпиликами, Влад видел куда больше красоты, чем во многих расфуфыренных дворцах — вкус у этого Мархосиаса был, нельзя отрицать. С Восьмого Ист докладывала, что со всех сторон имение обтянуто защитной магией, и в том была вторая причина, почему его никто не нашел прежде. Лишь единожды в окнах загорелся свет — и то от вспыхнувшего заклинания. Именно это воспоминание, отпечатанное у кого-то из солдат, Ист передавала им.
— Ничего не разобрать, — разочарованно протянула Кара, и ее голос загромыхал в ушах божественным откровением. — Мутная фигура. Судя по рогам — демон.
— Нет, аура определенно Мархосиаса, я различаю, — откликнулся Влад. — Тот же след, что остался после фамильяра.
В глазах прояснилось, и перед ними предстала все та же разворошенная спальня, в которой спешно собирались. Присмотревшись, можно было заметить вываленные из платяного шкафа туфли на невысоком каблучке, все — будто хрустальные, из сказки; на трюмо под большим сияющим зеркалом в колючей оправе громоздились баночки, скляночки и кисти — женское барахло, в котором Влад ничего не понимал. Несомненно, следы Ишим.
Чуть пошатываясь, неуверенно ступая (у Влада и самого двоилось в глазах), Кара побрела одеваться, не стесняясь их взглядов. Долго возилась с блестящими пуговицами мундира; между тем Ян схватил с кровати какой-то пухлый томик и с интересом листал пожелтевшие страницы. Мельком показал Владу обложку.
— Он здесь, он бывал в имении, мы идем по следу, — глядя поверх текста, Ян подбодрил Кару, которая, поставив ногу на изысканный пуфик, обитый красно-золотой узорчатой тканью, быстрыми военными движениями шнуровала берцы. — Там лучшие наши ищейки, отследят любое заклинание, которое он сотворит. Судя по последним донесениям, Мархосиас не двигается с места.
— Он может повелевать своими и из имения. Передавать приказы по амулетам связи. Все пользуются ими — не вычислим.
Закончив с ботинками, Кара потянулась, по-кошачьи выгнувшись, хотя жесткий мундир и стеснял ее; шагнула к зеркалу, вежливо оттеснив Яна в сторону, согнулась, чтобы видеть свое отражение и принялась возиться пятерней в волосах. Лежащая подле расческа с костяной резной ручкой Кару ничуть не интересовала.
— Наемники говорят, он связывался через своих посыльных, — добавил Ян. — Все они являлись под иллюзорными заклинаниями, потому на описания лучше не полагаться: запутают нас еще больше. Одного спугнули как раз в день облавы.
— Наемники у нас, а посыльные хороши, чтобы передавать слова, а не драться, — поддержал его Влад. — Мы справимся. Отрезали так много сил, как смогли, а наши… Все рядом, рвутся в бой.
Зазвенели колокола, возвещая о начале празднований, давая отмашку, и Кара, оставив попытки причесаться, шагнула к окну, вгляделась в мирную Столицу с выражением небывалой грусти. На еще дрожащем между ними заклинании вспыхивали и гасли туманные образы, отпечатки воспоминаний, обломки ощущений, рассыпавшиеся стеклянным калейдоскопом.
— Когда налетали ангелы совсем близко, всегда звонили в колокола, — произнесла она словно бы в полусне. — Пели страшно и долго. Однажды Столицу почти уничтожили — мы едва отбились. Перед самым Исходом… Они выли и тогда — те, что остались на несломленных башнях, возвещали восход над пепелищем.
Но город оправился, выстроился заново, стал еще крепче и шире в плечах. Они привыкли быстро жить, торопиться все исправить между нападениями крылатых теней: они иногда и не видели ангелов, что спускали на них боевые заклинания сверху. Щиты над городом проламывались кое-где, поскольку не могли стоять против сотен, тысяч визжащих искр, и они падали на красные крыши окраин, на пыльную дорогу, делившую город… А колокола пели, надрывались. Все это Влад читал по ее памяти, впитывал, понимал. Годы нескончаемого крестового похода, что вели те, что называли себя слугами Света.
— Я помню, — согласился Влад, подходя к Каре, обнимая ее, чувствуя прямую стальную спину под рукой, шершавую ткань мундира — как на нем и на Яне. Наклонился, чтобы коснуться губами ее горячего виска, успокоить, унять; заговорил певуче, черпая силы из собственной боли: — Я боялся тогда, что все рассыплется, рухнет, когда близка была победа, которую тут пестовали с особым отчаянием, о которой мечтали поколениями. Но мы отстояли свой дом, вышли и сразились. Сразимся и снова. Пока мы вместе, колокола будут петь в нашу честь.
