— Интересно, — хмыкнул Лев Гумилев, — ведь вы же, вроде, носите титул Адепта Порядка. И вдруг такое соседство…
— Вместе, — сказал я, — мы составляем взаимодополняющую пару адептов разных сил, которая не враждует, а сотрудничает. Недоработал господин Гегель со своей диалектикой, не всегда отношения между противоположностями можно описать словом «борьба». Правда бывает такое чрезвычайно редко, по крайней мере, другая такая пара нам пока неизвестна.
— Все дело в тебе, Батя, — с серьезным видом ответила Кобра, — это ты у нас такой уникальный, а мы, все остальные, только помогаем тебе на нелегком пути.
— Вот только не надо меня перехваливать, — возразил я. — И в магической пятерке, и в кругу Верных,каждый человек у нас неповторим и в чем-то незаменим. Что бы мы делали без Колдуна, без Птицы, без Анастасии, без Елизаветы Дмитриевны, без отца Александра, без Лилии? И даже малышка Гретхен тоже сыграла свою роль в формировании нашей команды и налаживании отношений с тевтонами. О бойцах нашей первоначальной группы я вообще молчу, каждый из них безропотно нес все тяготы и лишения службы и без страха шел навстречу опасности. Формула страшной встречной клятвы «вместе мы сила, а по отдельности мы ничто» родилась совсем не на пустом месте.
— Туше, Батя, — ответила Кобра, — ты такой — какой есть, и именно за это все, вплоть до последней рабочей остроухой и бывшей мясной, тебя и любят. И наши новые знакомые, когда узнают тебя поближе, тоже не будут исключением.
— Да, — согласился Лев Гумилев, потирая подбородок, — интересные вы люди и каждое сказанное вами слово оборачивается открытием. Кстати, что это было за место, куда вы только что открывали свой канал? Те девушки совсем не похожи ни на вас, ни даже друг на друга, но все равно видно, что отношения между вами как между старшим братом и младшими сестрами в дружной и крепкой семье.
— Это мой семейный дом в боковом инфернальном мире, отданном мне в ленное владение Всемогущим Господом для создания метрополии своей собственной Империи, — с мрачным видом ответил я. — Прежде им владел захватчик, скваттер и злодей демон Люци, превративший местных жителей в свой двуногий скот. Женщин там убивали на бойне, чтобы нечистое создание могло насладиться их болью и смертным ужасом, а мужчин в течение всей жизни высасывали изнутри, пробуждая в них самые низменные и зверские инстинкты. Эпицентром зла была Северная Америка, будто в насмешку обзывавшаяся Царством Света, но и на остальной территории обстановка была лучше ненамного. Женщин на мясо резали и в Британии и во Франции и только поближе к российским границам это явление как бы сходило на нет. И так продолжалось больше ста лет…
— Какой ужас! — воскликнула супруга Льва Николаевича, ставя на стол наполненный чайник.
— Ужас, Наталья Викторовна, это не то слово, — возразил я, — определение «мерзость» будет точнее. Впрочем, когда Всемогущий Господь увидел, что я набрал силу, позволяющую решать вопросы такого масштаба, он сначала сбросил мне набор живых ключей от того мира, а потом, после первых успехов на британском поприще*, отдал его мне в вечное ленное владение. Это было нужно для того, чтобы я смог встать там на землю обеими ногами, снеся все предшествующие конструкции до основания, после чего устроить жизнь на пустом месте по своему собственному вкусу. Если до того решения я относился к тому миру как к явлению глубоко вторичному по отношению к событиям в мирах Основного Потока, то после него дальнейшее существование демона исчислялось часами и минутами. И иначе быть не могло, ведь это был прямой приказ Верховного Командования перенести все усилия на новое направление главного удара, демона извести, чтобы его не было больше нигде и никак, а его жертвам вернуть человеческое достоинство.
Примечание авторов: *
— И мы это сделали, — сказала Кобра, — выжгли логово демона концентрированным ударом градиента Хаос-Порядок, и вместе с ним подохли все его цепные псы, которых он держал на своего рода ментальных поводках зацепленных не за шею, а за центр сознания в мозгу. После этого на руках у нас остались двадцать миллионов несчастных женщин и девочек, старших из них Батя нарек своими сестрами, а младших любимыми приемными дочерями.
— А разве они, эти женщины, не деградировали за сто лет такого кошмара? — с сомнением в голосе спросил Лев Гумилев.
