Чаще всего мы, конечно, бывали в кино. Здесь Отари на премьеры не рвался. Он любил уже известные, серьезные, драматические фильмы - о перипетиях жизни, о войне: 'Дорогой мой человек', 'Отец солдата', 'Летят журавли', 'Судьба человека'... Эти знаменитые картины 50-60-х годов часто демонстрировались в кинотеатре повторного фильма. Располагался он совсем недалеко от моего дома: на углу улицы Герцена и Суворовского бульвара, ныне Никитского. Поэтому порой мы брали билеты сразу на два сеанса - дневной и вечерний!
Отари оказался очень чувствительным зрителем. Не сентиментальным, а именно чувствительным: остро сопереживал героям, особенно если это были дети. Ему полюбился фильм 'Сережа' - о пятилетнем мальчике, который чувствует себя в семье с новым папой одиноким и заброшенным. Мы смотрели его неоднократно. И всякий раз, когда на экране Сережа плакал и кричал уезжающему в какие-то Холмогоры отчиму: 'Коростелёв, родной мой, миленький! Я тебя очень прошу, ну, пожалуйста, возьми меня с собой!' - у Отари на глаза наворачивались слезы.
Я его понимала. Он рос, по существу, сиротой. Отца, вечно пропадавшего в тюрьмах, почти не знал. Мать его бросила. Наверное, маленький Отари скучал по ней... 'Я тебя очень прошу, ну, пожалуйста, возьми меня с собой!' Кто знает, сколько раз он засыпал, утыкаясь в мокрую от слез подушку...
Иногда мы ходили в гости. Отари имел много знакомых в столичной грузинской общине. А надо сказать, что в ней всегда тесно переплетались светские и криминальные связи. Если вор, катала, налетчик и актер, певец, композитор были грузинами, то ничто не мешало им свести тесную дружбу. Для Отари покровительство Тристана и авторитет 'правильного вора' открывали двери в самые известные московские дома. Правда, он не любил ходить со мной по гостям.
- Я там тебя теряю, - говорил он. - То с одним поговорить надо, то с другим... А тебя вроде и нет рядом!
Только один раз он не пожалел, что зашел со мной к кому-то на огонек. Мы застали в компании Владимира Высоцкого. Он сидел за столом с гитарой в руках, уже собирался уходить, но его дружно удерживали:
- Володя, спой еще одну песню! На посошок!
- На посошок обычно рюмку наливают, - усмехнувшись, сказал он. Я с удовольствием узнала неповторимое звучание его хриплого низкого голоса. Мы с Отари часто слушали магнитофонные записи песен Высоцкого. - Но сегодня обойдемся без этого.
Я тогда еще не слышала об алкогольной зависимости великого барда. А в тот вечер он, видимо, давал ей очередной бой: был сдержан и трезв.
- Хорошо, спою на посошок! - тронул он струны гитары. И запел:
- Вдоль обрыва, по-над пропастью,
По самому по краю,
Я коней своих нагайкою
Стегаю, погоняю...
Отари завороженно смотрел на Высоцкого. Эту песню он особенно любил. И сколько бы раз она ни звучала у меня дома в записи, всегда слушал ее напряженно, с блеском в глазах. 'Милый мой, - думала я в такие минуты, - ты ведь тоже мчишься вдоль обрыва, по краю пропасти! И знаешь, что падения не избежать... Что тебя ждет? И что будет с нашей любовью?..'
Иногда он уходил с утра и где-то пропадал до вечера. А пару раз не ночевал дома. Объявляясь после таких отлучек, Отари виновато утыкался лицом мне в плечо и тихо шептал:
- Прости...
Я никогда не спрашивала, что он делал и с кем проводил время. Да и незачем было спрашивать. В общих чертах я знала о 'гастролях' Отари в компании Тристана, а выяснять подробности у нас было не принято.
В такие дни Отари уезжал от дома на такси. Обычно я выходила вместе с ним из подъезда, провожала. И заметила, что в машине всегда сидит один и тот же водитель - плотный невыразительный мужичок в кожаной кепке.
- Он с вами постоянно работает? - как-то спросила я.
- Ну да. Без такси не обойдешься, - просто ответил Отари. - Иногда кое-что тяжелое увезти надо. Уехать быстро.
- Так ведь он русский. Как его... Ваня?
- Юра. Нет разницы, Оля! Грузин, русский!.. Человек деньги хорошие получает! Молчать будет!..
- А ты уверен, что он такой же 'правильный вор', как и ты? Попадется - и сдаст всех! Он русский! Может, ему наплевать на грузин, которые москвичей обкрадывают! Ты его хорошо знаешь?
- Тристан знает!
Для него этого было достаточно. Он не контролировал ситуацию. Все его заботы о собственной безопасности сводились к вере в авторитет и опытность Тристана. Ну и, конечно, в преданность подельников-грузин воровскому братству. Может, так и было принято в среде 'честных воров'. Но что-то мне подсказывало: здесь у Отари слабое место. Его подводило врожденное благородство. Оно лишало его волчьей настороженности преступника.
- На Тристана надейся - а сам не плошай!
Он только снисходительно улыбался в ответ.
Я кожей чувствовала: добром все это не кончится. Уговаривала Отари оставить все, покончить с воровством.
- Сделай себе документы, устройся на работу! Как-нибудь все образуется! Я буду с тобой. Может, отец чем-то поможет... - увещевала я. Отари обнимал меня, шептал:
- Я покончу с этим, Оля, обязательно! Вот только денег поднакоплю! Одевать тебя хочу, любовь моя! Машину, дом тебе куплю! В золоте ходить будешь!
