- Какая мне разница! - сказала она. - Этот человек для тебя родился, он твой! А значит, и мне не чужой. С людьми всякое случается: путаются, не туда их заносит, плутают в жизни. Но я-то вижу: никакой твой Отари не злодей. Я людей повидала, знаю! Буду вам теперь помогать, что делать!.. - Тетя Наташа строго оглядела меня с ног до головы. - За тебя мое сердце волнуется. Посмотри в зеркало: исхудала вся, с лица спала, круги под глазами! Нужно вас обоих спасать! - Потом призналась: - Я в Елоховский собор хожу теперь, молюсь за него, за тебя...
Больше всего меня удручало то, что я не могла вести с Отари переписку. Между нами не было никакой связи. Я просто задыхалась от этого! Мне казалось, что Отари нуждается в чем-то особенном и крайне необходимом. В том, о чем мне никто, кроме него, рассказать не мог. Хотя бы одно его слово донеслось до меня сквозь глухие стены тюрьмы! Хотя бы одно его слово дошло, написанное на клочке бумаги!
Я проклинала лысого следователя, который запретил мне свидания. Он, как и обещал отец, больше не беспокоил меня. Но я теперь жалела об этом. Может быть, на одной из встреч мне все-таки удалось бы уговорить его изменить свое решение?..
Так, в неизвестности, прошел еще месяц. Но вот однажды раздался осторожный, короткий звонок в дверь. Я открыла - на лестничной площадке стоял неряшливо одетый, небритый мужчина кавказской наружности. Он внимательно вгляделся в меня и сиплым голосом спросил:
- Ты Оля?
Я сразу все поняла. Это мог быть только посыльный от Отари! Из тех, что сидел с ним в камере и вышел на волю! У меня учащенно забилось сердце.
- Проходите!
Он поморщился и отрицательно покачал головой:
- Не буду! Отари просил письмо тебе передать.
Наконец-то! Я вышла на лестничную площадку и прикрыла за собой дверь. Он достал из кармана мятый, сложенный в восьмушку листок. Я жадно схватила письмо и засунула его в карман джинсов: родители могли выглянуть на лестницу в любой момент. Быстро спросила:
- Как он? Расскажите! Не болеет? Что прислать?
Кавказец усмехнулся:
- Все в порядке у него! Отари не пропадет! Ничего не нужно. Передачи твои хорошие, помогают. Одно только просит: пару слов напиши.
Вот в чем нуждался мой Отари! Ему было нужно то же, что и мне! Слово! Весточка!..
- Но как?! Не разрешают же!
Мужчина зачем-то настороженно огляделся, приблизился ко мне:
- В передаче заныкай. В баранках можно спрятать, в сахаре...
Его прервал резкий скрип открываемой двери. Из квартиры напротив выходила соседка. И тут же у меня за спиной из комнаты родителей донесся мамин голос:
- Оля, ты с кем там разговариваешь?
Товарищ Отари заторопился:
- Ладно, все. Пойду. - И спускаясь по лестнице, бросил: - С записочкой придумай что-нибудь. На папиросной бумаге пиши. Отари ждет.
Я вернулась к себе и раскрыла письмо. 'Оленька моя! Любимая! Во сне тебя вижу, скучаю! Люблю, тоскую! Жду суда, чтобы увидеть тебя!..' - писал он. На глаза навернулись слезы, строчки стали расплываться, листок в руке задрожал. Милый мой!.. Отари писал, что очень беспокоится за меня. Просил дать знать, не пристают ли ко мне с обвинениями в пособничестве преступнику, советовал все отрицать.
- Не волнуйся, милый! - шептала я. - Это мы уже пережили.
Ему очень хотелось, чтобы на суде присутствовал кто-то из его родственников. 'Резо вернется в Тбилиси и расскажет тете Циале, что я в тюрьме, - писал он. Резо, по всей видимости, был тот самый кавказец, что принес мне письмо. - Он даст ей твой телефон. Циала позвонит. Когда будет суд, примешь ее? Она в Москве никого не знает. Напиши мне, Оля! Как-нибудь напиши... Люблю, жду!'
Я отложила письмо и задумалась. Конечно, тетя Циала будет жить у меня! Даже если родители станут противиться - все равно я ее приму! Но вряд ли они будут поднимать скандал. Все теперь изменилось... Проблема в другом. Как мне ответить Отари?..
Очередную посылку можно было нести в Бутырку завтра. Продукты я уже собрала: две туго набитые сумки стояли возле двери. Теперь нужно придумать, как спрятать в передаче записку. Что там говорил Резо? Папиросная бумага... Ну да, она тонкая, прочная. Раскрутить мундштук папиросы 'Беломорканал' - получится маленький квадратный листок. Его можно скомкать в маленький шарик или свернуть в тонкий рулетик. А вот куда положить? Приемщики в Бутырке внимательно просматривали и перетряхивали содержимое целлофановых пакетов, мяли их в руках. Иногда пересыпали чай, сахар, конфеты или сушки в пустые пакеты. При таком досмотре даже бумажный комочек не утаишь. Карамельные конфеты принимали только без оберток. Как-то один усердный приемщик усмотрел среди моих карамелек несколько штук с трещинами. И каждую разломал пополам... 'Заныкать', как выразился Резо, в сало? Увидят надрез, расширят его ножом или разрежут кусок в этом месте - и все!
'Надрез, трещина... - соображала я. - Без них записку в продукт не спрячешь. А приемщики именно на это обращают внимание. Отмечают нарушение целостности. Значит, его не должно быть...'
